Destroyer

      Как не было в школе двух одинаковых учеников, так не было похожих родителей. Но администрации школы все-таки удалось разделить их на две группы. Родители из разряда активных очень любили своих детей, пеклись о них и отправляли в школу-пансион из лучших побуждений. Они общались со своими детьми, всегда навещали их в дни визитов, изводили директора и учителей телефонными звонками и всегда забирали детей на выходные и каникулы. Вторая группа родителей, это те, кто в связи с работой не мог полноценно следить за ребенком. И воспитание с обучением передоверялись школе. Такие родители полностью доверяли учителям и дирекции, реже виделись с детьми и звонили в школу, но всегда появлялись под конец семестров. Реже, но не менее дотошно они нуждались в советах, повышенном внимании и отчетах об успеваемости. И требовали к себе уважительного отношения. От учителей они требовали отчетов и табелей об успеваемости, графиков дежурств и подробно составленных анкет на своих детей. От администрации хотели узнать обо всех возможных и невозможных методах развития их чад. Между этих двух больших групп был еще один вариант родителей, совсем немногочисленный. Таких не волновал внешний вид детей, отсутствие грамот и успехов в учебе и отвратительное поведение отпрысков. От них не было ни звонков, ни визитов, и даже на каникулы своих детей они забирали редко и неохотно. Работникам школы чудилось в этом безразличии что-то нарочитое. Такое ощущение, что дети таких родителей уже списаны со всех счетов везде, кроме школы. При том, что большая часть этих немногочисленных детей были запущены донельзя, а в их успеваемости и поведении царил полный хаос. Учителей напрягали и даже немного пугала такая родительская халатность. И изредка они развлекали, обсуждая сцены выпуска и передачи родителям Рольфа, Вилли, а в особенности Ландерса. Им хотелось бы посмотреть, как пройдет такая встреча. Но они знали, что ничего подобного не увидят, потому что за такими не приезжали никогда. Должно быть, у родителей срабатывали своего рода предохранители. *** Мать Пауля поднимается по школьному коридору, громко цокая каблуками. Высокая и статная, женщина совсем не вписывается в антураж школы. И она это чувствует. Но иногда приходится делать такие вылазки. Она и так почти никогда не навещала сына. И без повода она старалась не заглядывать. Сейчас этот повод был. Его обучение в школе подходит к концу. И она договорилась с каким-то воякой, что Пауля возьмут в военную академию после школы, о которой он мечтал в детстве. Мать не знала, мечтает ли он об этой сейчас, да и хотел ли этого в детстве по-настоящему. Она просто не знала. Просто она не представляет, как уживется в одном доме со своим уже слишком взрослым ребенком. В комнате для встреч Пауль сидит напряженно. Он не любит это место, но терпит. Внимательно слушает мать и говорит, что после школы готов ехать куда угодно. Конечно, быть военным он давно не хочет. Но лишь бы не домой. — Можно найти другое место, с общежитием, — предлагает мать. — Может, музыкальный в штатах? У меня есть знакомый в штатах, он может тебя туда устроить. Пауль кивает головой. Этот вариант его устраивает. Лишь бы не домой. Мать вздыхает и обещает договориться, в душе уже жалея, что приехала. Пауль всегда был не таким, как все другие дети. Она часто проклинала тот день, когда не приняла ту чертову противозачаточную таблетку. В детстве, до школы, он много кричал и шкодничал, будто назло ей и ее новому мужу. В его присутствии может произойти что угодно. А еще очень часто болел, и в такие моменты мать хотела сбежать из дома. И она бы это сделала, если бы было с кем оставить ребёнка. Родной отец малыша ушел от них сразу после рождения и напоминал о себе лишь редкими звонками и встречами. И она осталась одна. Одна терпела его своевольный нрав, хулиганство и крики. Это не было детской шалостью, как казалось ей раньше. Хотя уже тогда можно было кое о чем догадаться. Только спустя годы, увидев его злые и воинственные глаза, она понял, до какой степени он боится ее и отца-алкоголика, как ненавидят их — этих родителей, не подаривших ни крупицы тепла. Но изменить что-либо она уже не могла. Школа-пансион его тоже не изменила, хотя иногда она меняет очень заметно. Но по нему ничего не видать. Как будто ушел вчера, а сегодня вернулся. Кажется, школа только обострила все его проблемы. Женщина хорошо помнит тот первый день, когда привела его сюда. — У нас в доме ад! Вы понимаете, это кошмар! — восклицала она в директорском кабинете, не переставая всхлипывать. Директор кивал. Да, он понимает. Он и сам живет практически в аду, с почти 100 детьми. — Он доводит меня, — объясняла женщина. — Медленно. Изо дня в день. Он мучает и терзает. Он — убийца! Садист! Воплощение зла! — А по виду не скажешь, — вежливо усомнился директор. И без того заведенную женщину это заявление ввергло в истерику. — Конечно! — визжала она. — Конечно! А почему, вы думаете, я его сюда привезла! Потому что нам никто не верит! Никто! — Мы не принимаем подростков с преступными наклонностями, — сказал директор сурово. — У нас здесь не тюрьма для малолетних. — Он не преступник. Вы не так поняли. Ему просто нужна твердая рука и дисциплина. Дальше все случилось быстро. Мать предложила деньги, директор согласилась, хотя первые классы уже были укомплектованы. Сегодня она уже не была уверена в правильности решения, принятого тогда. Но старалась об этом не думать. В конце концов, если часто на этом заморачиваться, то потратишь все нервы и постареть раньше времени. А для таких дам нет ничего страшнее этого. POV Старшеклассник Томас Первоклассники — это всегда весело. Они приходят совсем-совсем другие, нежные и пугливые, только оторванные от материнской груди. На них интересно даже просто смотреть. Смотреть и видеть, как они понемногу меняются, как самостоятельная жизнь в школе засасывает их, делая взрослее. Многие терпеть не могут первоклассников, потому что с ними много возни, они приставучие и громкие, но я, например, их люблю. Люблю наблюдать за ними, люблю расспрашивать и дурачить, слушать их разговоры, узнавать про их приметы и страхи, большинство которых они берут от нас, видоизменяя и подстраивая под себя. Короче, с мелкими скучно не бывает. Так было со всеми первоклассниками, кого я помнил. А с Паулем — нет. Он пришел как будто и не снаружи, не из семьи. Еще более здешний, чем те, кто проучился тут 11 лет. С ладонями, сжатыми в кулак, с голосом, как шелест дождя и не по-детски суровым взглядом, — словно родился здесь и вырос, впитав все то, что мы приобретали здесь годами. Самый здешний из всех, кого я встречал. С самого начала он был даже слишком активным. Какими не бывают, не должны быть те, кого только оторвали от семьи и отправили в другую жизнь. Он заявлял о себе постоянно, ломая и круша все вокруг. И так было все время до того, как пришел Рихард. И он стал осторожнее. Нет, шуму и проблем от него стало не меньше, но он будто чего-то боялся. Это было заметно для тех, кто умел смотреть и наблюдать. Я сблизился с Рихардом настолько, насколько это позволялось старшеклассникам. И стал следить за ними двумя и видел, как они меняются, замечая это даже прежде, чем они начинали меняться. Долгое время я ждал неизвестно чего, пока не заметил: что-то стронулось с места в их поведении, чем-то это поведение стало отличаться от других. Это была война, самая настоящая. Я тогда боялся загадывать, но представлял, чем это может закончиться. Много лет назад, когда я сам еще был сопляком, старшие ученики разделились на два лагеря. Две враждующие группировки и, как полагается, два лидера, ненавидевшие друг друга до смерти. Никто не помнил, из-за чего началась эта война. Но она оставила страшную трещину в истории школы, ужаснув всех, даже тех, кто не имел отношения к ней. «Кровавый выпуск» или «Кровавая весна» — так называли те времена. Ужасное побоище, устроенное ими за день до их выпуска, превратило школу в руины. Двенадцать человек попало в больницу, двое из них оттуда так и не вернулись. Школа тогда пропахла влажным ужасом, а мы еще много лет задыхались в его испарениях. Тогда было много полиции, школу хотели закрыть, но нужное количество купюр нужным людям закрыли вопрос. Все посчитали, что как только этот выпуск уйдет, все изменится, а с другими все будет иначе, и на какое-то время, совсем недолго, так и было. Мы были еще слишком малы, чтобы всерьез бояться этого. А когда мы повзрослели, то эту историю стали забывать. Пока не появились эти двое. Я сразу понял, что история может повториться. Они не могли знать о тех событиях, но оказалось, что они умеют воевать не хуже предыдущих, даже лучше, и мне оставалось только следить за ними и ждать. Я пытался предотвратить это, пользуясь всей той властью, которой наделяли старших эти же младшие. POV Рихард За окнами все льет и льет. Грохот струй по окну заглушает только смех Олли и Шная. Голос Флаке с верхней кровати шипит на них, умоляя заткнуться. Тилль настраивает гитару и просит заткнуться всех, включая Флаке. Пауль не просит заткнуться никого, а только наблюдает за происходящим с ухмылкой. Это его привычное состояние после встреч с матерью — пацифистское. Такое веселое времяпрепровождение нарушается стуком в дверь. Судя по всему, кувалдой. — Кого черти принесли? — изумляется Олли. — Из своих никто так не барабанит. Стучащий, не дождавшись приглашения, вваливается в комнату и, судя по звукам и ругательствам, спотыкается об обувь. Мы все вытягиваем шеи, чтобы видеть вошедшего. Им оказывается наш сторож известный на всю школу своей любовью к спиртному. Обведя нас слегка раскосым взглядом, он спрашивает: — Которые из вас Ландерс и Круспе? Я тут же перехватываю изумлённый взгляд Пауля, который тоже не понимает, с чего вдруг сторож нас ищет. — Ну, предположим, мы, — отзываюсь я, кивнув на Пауля, — А в чем, собственно, дело? — Пойдемте. Там узнаете, - хрипит сторож. Где там сторож не уточняет. Он удаляется, не дождавшись ответа и даже не посмотрев, идем ли мы следом. Мы, конечно, идем. Мы петляем по коридорам. Все прохожие смотрят на нас с изумлением. — И почему все приходят в неположенные часы, — резко начинает ворчать сторож. — Приходят и просят подать им каких-то школьников, а ты бегай и ищи их! Я молчу. В голове каша. Пауль, судя по его лицу, находится в не меньшей растерянности. Тормозим мы только у приемной. — Резвее, — прикрикивает на нас сторож. — Чего уставились? — Нас там кто-то ждет? — удивляюсь я. Угрюмая рожа сторожа, до этого момента выражавшая недовольство, сейчас начинает уже яростно гримасничать: — Естественно ждет. Дружбан ваш какой-то. Говорит, что учился тут когда-то давно. И просил сразу про него не говорить. Мол, будет им сюрприз. Сюрприз от души получился, вас вон как перекосило. — Дружбан, который здесь учился? — тупо уточняю я, вспоминая всех старших, которых знал. Сторож смотрит на меня, как на идиота, и трясущимися руками открывает дверь в приемную. Войдя, мы с Паулем одновременно ахаем. Томас сидит в кожаном кресле. Хищный и остролицый, как будто высеченный из камня. Вертит в руках зажигалку и с интересом разглядывает нас. Я сразу узнаю его, но поверить глазам не могу. Длинные накаченные руки сплошь покрыты татуировками, одежда вся из грубой кожи, ботинки, напоминающие два небольших танка. Но это точно он, потому что никем другим он быть не мог. Лицо, мимика, движения, взгляд — ничего не изменилось. Я успел возмужать, а он не поменялся, словно все года после школы его не коснулось. Мы не виделись много лет, и я не могу разобраться в своих собственных эмоциях и понять, как себя с ним вести. — Ну и компания, — вздыхает сторож, прежде чем скрыться за дверью. Я выглядываю, убеждаясь, что он действительно ушел. Хотя это действие не имело смысла - ни один уважающий себя сторож в этой школе не будет торчать у приемной все отведенные для встречи 40 минут. Мы остаемся втроем. — Видимо, мы здорово его напрягли, — делает предположение Томас. Его тихий голос выводит меня из оцепенения. Это тот самый голос, доносившийся из темноты комнаты старших. Голос школьной легенды моего детства. — Зачем ты приехал? — недоверчиво спрашивает Пауль. Слова его острые, как лезвие. И я вздрагиваю. Во мне начинает бушевать тот самый страх, трепет и уважение перед старшеклассниками. Совсем как в детстве. — Проверить обстановку, — отвечает Томас, не обратив внимания на его тон. — Посмотреть на родные стены. — Здесь многое изменилось, — признаюсь я. — Вижу. В первую очередь — это вы, конечно. Я вдруг резко понимаю, о чем он. Вместе с этим приходит и понимание цели его приезда. Он помнит, как много лет назад в школе две враждующие группировки устроили войну перед выпуском. И сейчас он хотел убедиться, что такого не повторится. Именно поэтому позвал именно нас. — У нас все нормально, — утверждает Пауль с полным непониманием дела. А я удивляюсь, что его проницательность резко куда-то пропала. Томас же смотрит на Пауля внимательно и настороженно, будто считывая каждое его слово, каждое движение и жест. Мне хорошо знаком этот взгляд, так же он считывал и меня много лет назад. — Здорово! — отвечает Томас, закончив рассматривать Пауля и повернувшись ко мне. — Знаешь, а мне было показалось, что все будет плохо. Мы общаемся еще минут пять. Томас расспрашивает о планах на будущее. Мы мнемся и отвечаем что-то невнятное про дальнейшее обучение в университетах. Томаса такой ответ удовлетворяет и он говорит, что мы можем быть свободны. В том же тоне, как и много лет назад. Пауль выходит. А я нарочно торможу у выхода, бросив взгляд на гостя. Ощущение недосказанности и незавершённости беседы трепало меня слишком сильно. И, как будто в подтверждение моих ощущений, Томас говорит мне: — Повзрослел он знатно. Я рад, что вы сдружились. Но будь с ним аккуратнее. Что-то в нем появилось такое… Даже не знаю, как правильно сказать. Говорит он это тихо, чтобы Пауль не услышал. Я не нахожусь с ответом и просто киваю. Прощаюсь с ним самыми простыми словами и выхожу. Пауль скребет паркет в ожидании. Очень недовольный. — Ты чего? — спрашиваю его я. — Да так. Приемная эта утомила. Почему-то я ему не верю. Дальше мы молчим и размышляем. Каждый о своем. Возвращаемся в комнату и приступаем к повседневным делам. Остальные ни о чем не спрашивают, что немного странно. Только Флаке осматривает нас с ног до головы, будто оценивая наше самочувствие и настроение, и наконец уматывает к себе на кровать.