Destroyer

— А помнишь, как мы однажды подрались после уроков. Я еще тогда сорвал твой амулет. Пауль смеется и говорит, что помнит. От него подозрительно пахнет лесом и мятной жвачкой. Мы сидим во дворе у самого забора и подкармливаем бродячих собак остатками ужина. Когда остатки закончились, собаки стали обнюхивать землю и друг друга, а самые ненасытные продолжали подвывать, требуя еще еды. Пауль гладил их, а я отряхивал куртку от грязи и снега. — Им мало, — грустно сказал Пауль. — Но это их подкрепляет, — заверил его я, — так что они могут искать другую еду. Мы отошли от сетки. С капюшонами, надвинутыми на лбы, хлюпая по грязи башмаками, мы брели через слякотный двор. — У моего брата сегодня день рождения, — сам не понимая зачем, говорю я. — Раньше меня всегда забирали в этот день на праздник. А сейчас все слишком заняты приготовлениями и… В общем, они пообещали отпраздновать со мной в другой раз. Я не знаю, зачем я ему говорю это. Он перестал казаться мне омерзительным, но разговаривать с ним по-человечески, как с другом, было до того непривычно, что я был весь скованный. Но ребята просили с ним сблизиться, да и сам я понимал необходимость этого.  — Скучаешь по семье? — спрашивает Пауль. — Немного да, — признаюсь я. — Хотя мне и тут неплохо. Пауль усмехается. Не издевательски, а с пониманием. — А ты? — спрашиваю я. — Скучаешь по дому? — Ну, как тебе сказать, — хмурится Пауль. — В доме отца неплохо — там есть приставка и куча собак. Неплохо, пока нет самого отца. Он любит виски шотландского и Кентуккийского разлива и совсем не знает в них меры. Выпив, он становится неприятным, а иногда даже буйным. А мама слишком занята бойфрендом номер три. Поэтому и сплавила меня в этот интернат еще в первом классе. После этих слов мне становиться его снова жаль. Еще пара таких задушевных бесед и это войдет у меня в привычку. — Вообще я говорю это не для того, чтобы ты меня жалел, — как будто прочитав мои мысли, говорит Пауль. — Так что даже не думай этого делать. Я отвернулся, чтоб он уже не смог ничего прочитать в моих глазах. Он похлопал по его плечу: — Не злись, ладно? Я иногда бываю вредный. Особенно в начале весны. Расскажи лучше ты. Что-нибудь веселое. А потом я тебе кучу всего веселого расскажу. Я напрягаю мозг, собирая все свои воспоминания. Самое яркое и интересное это дошкольное детство, которое я провел с отцом. Рассказываю Паулю про отца, все его истории, уроки и приключения, которые он мне устраивает. Пауль внимательно слушает, а в самых интересных местах ахает. Мы сидели так до темноты. Я говорил, а он слушал. — Эх, свалить бы отсюда, — тоскливо сказал Пауль, когда я закончил. — Я тут уже год безвылазно. Меня оставляли и на каникулы и на выходные. Ты не представляешь… Мне показалось, что его голос начинает дрожать. — Скоро свалишь, это последний год. Не беспокойся. Поступишь ты в свою Америку в универ и будешь жить в какой-нибудь крутой общаге. — Ты очень славный. Пауль быстро протер лицо и дал мне пятюню. Ладонь его была влажной. -Слушай, у меня идея, — вдруг осеняет меня, и я хватаю Пауля за подол рубахи. *** Я пролезаю через чердачное окно и оглядываюсь. Сейчас крыша уже больше всего напоминала пустыню. Голую и какую-то неприятно серую. Но с нее открывался такой же прекрасный вид, как и много лет назад. Со всех сторон было только небо и лес. И только сильно приглядевшись можно было разглядеть очертания города. Пауль жался к чердачному окну, не решаясь отойти от него. Я сел, свесив ноги, и жестом позвал его: — Иди сюда. Посмотри: какой вид. Пауль осторожно перелез в окно и осторожно присел рядом. Перевел дыхание, осмотрелся. Мы были на самой верхушке школы. Отсюда было видно все. Прекрасный лес, пугающий нас в детстве своей таинственностью, далекие домики, напоминающие о цивилизации и магистраль. По ней едут разномастные грузовики. — Меня убьют, если узнают, что я снова стал сюда лазить, — сказал я. — Но это хорошее место. Тебе тут нравится? — Не знаю, — честно ответил Пауль. — Надо подумать. — Он снова огляделся. —Это совсем не та крыша, на которой я бывал раньше. Ну, ты понял. Эта крыша наводит другие разные мысли. — А ты расскажи, о чем думаешь, — предлагаю ему я. Пауль следит за удаляющимися грузовиками, пока те совсем не скрываются из виду. Потом посмотрел на меня как-то туманно. — Обещай не смеяться. Там, где я жил раньше с мамой и ее бойфрендом номер три, — Пауль показывает пальцем на далекие дома. — В таком старом панельном доме. Рядом были небольшой сквер, базар и больница, в которой я часто лежал. А еще пруд с утками. Понимаешь? Я качаю головой: — Пока нет. — Когда я вспоминаю детство до школы, я вспоминаю и все это. Где все это находится, и что там вокруг. Понимаешь? — Уже да, — я потер ухо. — А сейчас там этого всего нет? — Думаю, есть. Но для меня все это, — Пауль снова кивает на дома. — Как будто кем-то нарисованная картинка. Как будто жизнь, из которой меня вычеркнули. И теперь я могу наблюдать только со стороны. А если попробую вернуться, то можно порвать эту картину. Получится дырка. А за ней что? — Не знаю, — признался я. — Думаешь, тебя там не ждут? — Думаю, что нет, — сказал Пауль. — Если бы ждали, то вспоминали бы чаще. Я вообще стараюсь об этом не думать. Если честно, мне не нравится и это место. Здесь тоже думается только о том, что мне неприятно. А как у тебя? — У меня по-другому, — Я подтянул ноги и положил локти на колени. — Я люблю крышу. Это как грань между школой и остальным миром. Как оазис посреди пустыни. Как корабль в море. Это место показали мне старшие еще много лет назад. Мы тут часто проводили время, болтали и играли. — А сейчас? — А сейчас уже нет. Давно сюда не приходил. Пауль сидит не шелохнувшись и смотрит в даль. — Смотри, — решаю развеселить его я. — Тут сохранились наши рисунки. Я тычу ему пальцем на покрытие крыши. На ней изображены бледные граффити. — Мы воровали баллончики у старших и рисовали. Краска тогда была добротная. — А это что? — спрашивает Пауль, показывая на один из рисунков. На нем две маленькие птички. Они на расстоянии друг от друга, а их лапки переплетены красной нитью, а под ними иероглифы. — Эта какая-то китайская поговорка, — чешу затылок я, пытаясь вспомнить точный перевод. — Что-то про красные нити, которыми соединены сердца двух людей. Она еще никогда не порвется и всякое в таком духе. — Соулмейты, — констатирует Пауль. — Что-что? — Со-ул-мей-ты, — повторяет Пауль по слогам. — Родственные души. Те, кому суждено встретиться. — Думаешь, китайцы имели в виду это? Пауль молчит и улыбается. Криво, одним уголком рта. — Не знаю, — пробормотал он. — Но похоже на это. Небо рассекалось стаями птиц. Ветер ворошил волосы. На облысевших деревьях виднелись зарождающиеся почки. «Пахнет приближающейся весной», — вдруг понял я. Весна всегда несет с собой перемены. Начиная с перемен в природе и кончая переменами в жизни. Весной расцветают сердца, наполняясь любовью и предвкушением чего-то нового. Весна высушивает слёзы своим цветочным воздухом. Многим она дарит надежду, а кому-то страх. — Ты боишься? — спрашиваю Пауля. — Того, что будет после школы. Боишься возвращаться в ту жизнь, которую жил раньше. Пауль молчит и скребет краску. Некоторые вещи не обязательно говорить вслух, чтобы понять. Их чувствуешь даже без взглядов и прикосновений. Но из моей головы не выходят слова Томаса на недавней встречи. Я раньше не хотел дружить с Паулем, думал, что он опять станет меня мучить. И только стоило мне перебороть это чувство, как заявляется Томас и выдает такие перлы. Просит быть поаккуратней с Паулем. Неужели он увидел, а вернее почуял что-то, что не вижу и не чую я. — Тогда Томас посоветовал тебе не дружить со мной? — будто прочитав мои мысли, уточняет Пауль. — Наверное думает, что ты пропадешь со мной. — Нет, — отрицаю я. — Он рад, что мы дружим. Просто просил быть аккуратнее. Просто аккуратнее. Я не сам не до конца понял… Я не договариваю, потому что не нахожу нужных слов. Мне начинает казаться, что между враждой и дружбой не один шаг. На самом деле, там Великая Китайская Стена. И каждые двадцать шагов стоят охранники с оружием в руках. Такие, как Томас. К мнению которых ты прислушиваешься. По каким-то неясным причинам. И я умом понимаю, что Томас может ошибаться, ведь он такой же человек, как и все. Или он мог банально просто пошутить. Но что-то в нем меня тогда убедило, заставило поверить. Даже не сказанные слова, а взгляд, которым он смотрел на Пауля. Пауль, заметив мое замешательство, медленно переводить тему. Начинает трепаться о Бобе Дилоне. Потом о преимуществе спортивной обуви. Абсолютно нейтральные темы, которые уводят подальше от давящих мыслей. Получается у него до такой степени неплохо, что возвращаюсь в спальню со спокойной душой. Не задумываясь о том, что дальше может случится что-то плохое.