Destroyer

POV Рихард       За последние три месяца мы с Паулем очень сблизились. Оказалось, что для этого нужно совсем немного. Всего лишь музыка. Сначала я учил его академическим знаниям, а потом он учил меня чувствовать свободу в музыке и перелом шаблонов. Параллельно мы говорили о книгах, искусстве, Боге и о многом другом. Если коротко, то не замолкали ни на секунду. Парни стали замечать, что мы уединяемся слишком часто и начинают задавать вопросы. Я лишь отмахивался, а Пауль многозначительно молчал. Мы валяемся под дворовым дубом и разглядываем кудлатые облака. Я рассказываю ему о наших с друзьями приключениях в младшей школе. Вдруг я спохватываюсь, что говорю слишком долго, не слыша ответных реплик, и с подозрением гляжу на Пауля. — Эй, ты часом не спишь, любитель историй? Я ведь для тебя стараюсь, сотрясаю воздух… — Нет, конечно, — отвечает преувеличенно бодрый голос. — Я внимательно слушаю. И размышляю. — О чем именно ты размышляешь с таким сонным видом? — Ну, — он приподнимается и чуть отстраняется, — Я думаю, как сильно отличаются друг от друга рассказы об одном и том же, притом что ни один из рассказчиков по-настоящему не врет. — Все зависит от рассказчиков. Ни один рассказ не может передать действительность такой, какой она была. Я уже сказал тебе, что предпочитаю истории Шная. — Ну а я предпочитаю сравнивать разные истории. Жалобно кряхтя, он выпрямляет согнутые ноги и вытягивает их. Легкие кеды, серые и потрепанные от долгой носки, с развязанными шнурками. До того детские и трогательные, что невозможно смотреть на них спокойно.  — Мне нравится проводить время с тобой, — внезапно признается он. — Один на один. Я подтягиваю ноги поближе к себе. Иногда откровенность Пауля застает меня врасплох. — Ты считаешь, что мне не подходят сильные чувства? Что мне это как бы не идет, да? — спрашивает он, поймав мой затупленный взгляд. Я наступил на его больное место. Вечно забываю об этом его комплексе «маленького и серого человека». Комплекс, с которым бесполезно бороться, приводящий в бешенство неуязвимостью своих позиций. — Мы ведь не будем рассуждать о ярких личностях, а? Не будем перебирать их одну за другой, таких особенных и прекрасных? — шепотом прошу его я. — Если ты не против, мы не будем этого делать. Ты ведь не против? — Нет, конечно… Он ерзает, задирая голову, чтобы рассмотреть выражение моего лица, но я закрываю ему обзор подбородком, опять и опять, пока он не прекращает свои попытки и не ложится обратно. — Как я, наверное, надоел тебе этими разговорами. У тебя сделался такой несчастный голос. Я слишком часто говорю о таких вещах? — Нет. Не часто. Просто я не переношу эту тему: «А не хотелось бы тебе, чтобы я был как…» Нет, не хотелось бы. И никогда не захочется. Может, в один прекрасный, неповторимо исполненный мудрости день ты это поймешь. Пауль улыбнулся и придвинулся ближе. Я стал ощущать его дыхание на своей коже, по моей спине тут же пробежали мурашки, а место, куда дыхание попадало, загорелось. Что-то неправильное было в его действиях и в моей реакции.  — Ты так зациклен на своей никчемности, что даже не догадываешься, насколько ты уникален. И если ты не такой как все — это не страшно! Знаешь почему? Это делает тебя крутым! — Правда? — удивляется Пауль, ерзая рядом. — Да. Я раньше думал, что ты такой же, как твои бывшие друзья. Но теперь за эти несколько месяцев я узнал тебя лучше, чем они за несколько лет. И именно с таким пацаном я провел бы всю студенческую молодость. Пауль медленно отползает от меня. Место, куда он дышал, накрывает неприятная прохлада. Я понимаю, что зря поднял тему со студенческой жизнью. По земле начинает постукивать дождь. Очень теплый, апрельский. Но при этом улица темнеет. Я встаю и подхожу к стволу дуба. Проверяю в дубле наличие спрятанного медиатора. Затем поднимаю голову. Затянувшееся серыми тучами небо местами еще оранжевое. Двор залит потусторонним светом. Мне тогда так грустно, — говорит он, подойдя сзади. — Я потратил столько времени не на тех людей, не на те дела, хотя мог посвятить это время тебе… Всем вам Я на секунду замираю. От его слов и от того, что он слишком близко. — Но ты же был счастлив, — неуверенно начинаю я. — По своему, но счастлив. — Оказывается, не был, — сокрушенно признаётся Пауль. — Это было как будто не по настоящему. Теперь я всё понимаю. Все, что было — подделка. Все, что я думал и делал ненастоящее. Люди иногда притворяются, им это свойственно. Я раньше тоже так делал. А сейчас….ты мне нравишься, Рих и я не притворяюсь. Кажется, это самое искреннее, что я говорил за всю жизнь. Я вздрагиваю. В его словах есть что-то неправильное и запретное, но одновременно приятное, отчего по телу разбегаются мурашки. — Что ты имеешь в виду? — уточняю я, боясь подтвердить свою догадку. — Не знаю, что именно, — пожимает плечами Пауль. — Но это что-то очень приятное. У меня такого никогда не было. Только с тобой. Он пинает ногами камень и, не оглядываясь, уходит ко входу в школу. Однажды Тилль сказал: «Попробуй поговорить с ним серьезно, и увидишь, как он начнет вилять. Ты с этим просто не сталкивался. Но я-то знаю». В тяжких сомнениях — можно ли считать, что Пауль вилял? Я начинаю искать его взглядом. Но Пауль уже растворился среди тех, кто выходил из школы ему навстречу.