Destroyer

      Мы всей своей сворой вываливаемся с последнего урока и дружно идем курить на задний двор. Дойдя до самого укромного дворового уголка, мы садимся на землю, а Шнай устроился на дереве, в самой его сердцевине, и сверху насвистывает нам мелодию. — Завтра, кстати, праздник, — гудит он нам откуда-то сверху. — Школьная традиция и все дела. Он говорит это со сладостным наслаждением, и я понимаю, что дело тут не в уважение к школе. — Ага, — с грустью добавляет Флаке. — Девчонки, бал… Его голос звучит уже не так сладко, а скорее взволнованно. Видимо, пару он себе так и не нашел. — Вот что, — говорит Тилль, — Надо заняться подготовкой. Пока всех хорошеньких не разобрали. Все одобрительно кивают. Я тихонько смеюсь и мимолетом окидываю друзей взглядом, думая о том, какая дурочка примет предложение? Занудная физиономия Флаке. Клоунский вид Шная. Светящееся харя Тилля, а во взгляде только одно, то самое, что ему надо от этих девчонок. Глаз отдыхает только на Олли, который в силу своего характера, он скорее придет на бал с гитарой, чем с девушкой. Мне становится интересно, что думает об этом Пауль. Я был уверен, что он не захочет заявляться туда со мной, да и я сам не готов к такому. Но от одной мысли, что он может туда прийти с девушкой, которая будет его обнимать и строить ему глазки, меня коробит. Я мимолетом смотрю на него. Он лежит слегка поодаль от всех, прикрыв глаза банданой. Вроде, такой же, как обычно. Но на долю секунды мне показалось, что он не такой, как всегда, что в нем что-то изменилось. Что-то неуловимое для глаз. Он лежал, подперев рукой голову, и думал. Пока все болтали, он никак не реагировал и даже не приподнимал головы. Он сейчас вел себя так, как будто не было никаких слов, как будто всех нас тут не было. Это точно не было дурным тоном, но что именно это, я пока не знал. Я внимательно уставился на него. Наверное, я должен был заговорить с ним, но не смог. Он был слишком серьезен и задумчив. Когда он такой, то лучше его не трогать. Он либо сам начнет говорить, а если не захочет, то из него и слова не вытащишь. К тому же от его близости мне не по себе. Нас разделяет стол, но при желании до него можно дотронуться рукой. От весеннего палящего солнца у меня начинает кружиться голова. От Пауля пахнет сигаретами, легким парфюмом и немного потом. Совсем чуть-чуть. Волосы его взъерошены, а на теле свитер на три размера больше. Явно с плеча Олли. Мы так валялись минут тридцать, пока бдительная воспитательница не погнала нас в комнату делать уроки. И именно за уроками прошел остаток дня. И только под самый отбой, когда все уже заканчивали вечернюю церемонию мыться, Пауль тихонько подошел ко мне сзади: — Я пойду на бал один. Без девчонок. И тебе советую сделать также. Я понимающе киваю. *** В этот вечер школа не спала. Официальная часть закончилась, и началось именно то, что все так ждали. Все переоделись и были готовы отдыхать по-настоящему. Актовый зал взрывался от потоков музыки, которая сквозь стены и потолки, сотрясая школу. Стробоскоп вспыхивал всеми цветами, окна и столы дребезжали от топота танцоров, везде метались темные тени. Шнай и Тилль метались от девчонки к девчонке, прижимаясь к каждой из них, беспардонно трогая их за все части тела. Олли старался поспевать за ними. Флаке стоял в гордом одиночестве за импровизированной барной стойкой и усиленно пил. С каждым глотком его лицо кривилось, а ноги все сильней подкашивались. — Эй, дружище, — взволнованно подхожу к нему я. — Кажется, тебе хватит…. — Она меня отшила, — чуть не плача, голосит он. — А я ведь так хотел… Что именно он хотел, мне так и удается узнать, потому что Флаке начинает терять равновесие. Поймать его мне удалось в сантиметре от пола. — Пошли-ка в комнату, — говорю я, поднимая его. — Эй, парни, помогите мне. Тилль и Шнай с унылым видом отлипаются от девчонок и, проклиная Флаке, плетутся ко мне на подмогу. Олли, воспользовавшись моментом, подлетает к освободившейся даме в попытке ее поцеловать, но тут же получает пощечину. Раскрасневшийся и пристыженный он угрюмо присоединяется к нам. *** Пока наша процессия тащится до комнаты, я успеваю почти полностью протрезветь. Остальные, кроме несчастного Флаке, тоже. И ввалившись в комнату, я сбрасываю свою ношу в лице Кристиана и понимаю, что за всю дискотеку ни разу не увидел Пауля. Разве что в самом начале. Хочу спросить о нем у парней, но тут открывается дверь душевой и выходит ОНА. Первое, что я вижу, это длиннющие ноги в черных чулках. Юбка то ли есть, то ли нет. Красный топик начинается и заканчивается на уровне груди. Лицо с разрисованными глазами и в тушевых подтеках. Она смотрит на нас с ухмылкой. Флаке громко ахает. Тилль расплывается в блаженной улыбке. Глаза Олли бегают по ее телу, а Шнай чуть ли не пищит от восторга. — Привет, чуваки, — говорит она писклявым голосом. И я узнаю в ней десятиклассницу Элизу, которая давненько бегала за Паулем. — Что ты здесь забыла? — спрашиваю ее я, боясь подтвердить свою догадку. Элиза тянется за туфлями, сваленными в кучу у входа, и снова ухмыляется своим огромным лягушачьим ртом в ядовито-зеленой помаде. Вдруг за ней, как в ответ мне, вываливается Пауль. На нем расстегнутая рубашка, а на шее и щеках засосы красно-зеленого цвета. Расслабленно он подает Элизе лифчик. И, кажется, совсем не замечает наше возвращение. — Спасибо, — пищит Элиза, забирая лифчик. — Тут твои друзья. Пауль оглядывает всех нас, на секунду замерев на мне. Его взгляд не выражал ни стыда, ни неловкости, ни стеснения за происходящее, а только спокойствие и легкую усталость. Как будто водить в нашу комнату девиц и трахать их у нас же в ванной всегда было в порядке вещей. — Это у вас чего? А это? — Элиза, обувшись, начинает ходить по нашей спальне и тыкать во все вещи. Останавливается она у книжного шкафа, наклоняется задом к нам, и пыхтит над книжными рядами: — Вот это клевая книжка. Я когда-то ее читала. Вот уж не знала, что вам такие нравятся, — она неаккуратно достает книгу и, обслюнявив палец, начинает листать страницы. — Стоп! — орет Флаке, видимо, успев протрезветь от шока. — Замри, сучка! Нахохлившийся одновременно с ним Олли вытирает пот с лица. Видимо, он испугался, что дальше она возьмется за его гитару. — Хочешь орешков? — вежливо предлагает Пауль Элизе, которая честно стоит, замерев, как велел ей Флаке, и, наверное, размышляет, стоит ли обижаться. — Гастрит у меня, — ворчит она. Но от книг все же немножко отодвигается. — Нервные вы какие-то. Чуть что — в крик. Пойду, пожалуй. Прогуляюсь. Если хотите, присоединяйтесь. И ты, книгочей, тоже. — В другой раз, — отвечает Пауль за всех. — Ты заходи, не стесняйся. — Я не из стеснительных, — Хихикает Элиза. — Да вы, небось, это сами уже поняли. Она подмигивает нам, а Пауля целует в щеку. На этом месте у него остается зеленый отпечаток ее губ. Выходит она, виляя задом. В воздухе ее приторный парфюмерный дух. — Как ты сказал? Заходи, не стесняйся? — интересуется Флаке. — Я тебе этих слов не забуду, Пауль. — Простая вежливость, — объясняет Пауль. — Так принято, когда гости уходят. Особенно, когда уходит дама. — Ну-ну, — говорит Флаке. И идет проверять книги. Их наличие и отсутствие зеленоватых следов. Пауль в полной отстраненности падает на кровать, на которой тут же начинают звенеть бутылки. — Вы что, — разочарованно ахает Тилль. — Выпили все наши запасы? — Дааа, — равнодушно протягивает Пауль. — И джин и виски и ликер. Элиза хотела попробовать все. Но я куплю тебе новый алкоголь, не переживай. Я трясу головой и, отступив на шаг, ударяю ногой в дверь. Она отворяется, и я выхожу прочь из спальни. Полумрак и духота коридора накрывают меня душным шатром. Пахнет какими-то странными благовониями и легкой затхлостью. Но даже этим дышалось легче, чем запахом в моей комнате. Там воняет чужой любовью. Меня передергивало от зеленых следов на теле Пауля, потому что я знал, что туда прикасалось она. Но злило меня не только это. Самым тяжелым было безразличие Пауля. Он даже не попытался придумать хоть какое-то оправдание своему поступку. Давясь этими мыслями, я не замечаю, как дохожу до кафетерия. Там почти никого нет. Только Вилли и Вульфи в самом углу режутся в карты. Они машут мне и приглашают к себе за стол. Сам не знаю зачем, но я соглашаюсь. Они начинают делиться со мной впечатлениями о дискотеке, а я молча разглядываю их. На Вилли черная накидка, а под ней футболка с кучей надписей. Самая крупная из них — «Ненависть объяснима». Я усмехаюсь. — Ну а ты чего, — обращается ко мне Вульфи. — Расскажи что-нибудь. И я рассказываю им все. Почти все. Про то, что Пауль сбежал с дискотеки, привел к нам в комнату самую распутную девку, трахался в нашей ванне, а потом позволял ей трогать наши вещи, да еще и пригласил к нам снова. Умалчиваю только о том, что мы с Паулем были вместе. — Странно ты как-то реагируешь, — признается Вилли, дослушав меня, — Эта Элиза, конечно, не особо приятная по общению. Но все же очень красивая. Пауля можно понять. Я молчу. А что говорить? Элиза действительно хороша собой. Только это не помогает мне понять Пауля. Я всегда знал, что его очень сложно привязать к себе. Но так же мне казалось, что в наших отношениях с ним всегда было что-то. *** Вернулся в комнату я далеко за полночь. Ветер звенел стеклом. С крыши капало. В комнате почти все спали. Я крался между кроватями, оглядывая каждого. Тилль посвистывал носом. Олли спал в обнимку с гитарой. С каждым его движением струны пугающе гудели. Шнай громко храпел, ворочался и жался к подушке. Флаке спал тихим холмиком. И только кровать Пауля была пуста. Я уже было хотел пойти на его поиске, как он на цыпочках вышел из ванны. Такой же, как и в тот раз — с полуголым торсом и отсутствующим взглядом. Разве что уже без зеленых помадных следов. — Можно тебя на минутку, Рих? — спрашивает меня он, кивая на ванну. Фраза звучит настолько зловеще, что я думаю, стоит ли мне принимать его предложение. Одолевает желание выкрикнуть: «Ну зачем, зачем ты это сделал, Пауль!» — настолько сильное, что я еле сдерживаюсь и прохожу на ним в ванну, закрыв за собой дверь. — Ты, может быть, будешь смеяться… — начинает Пауль. — Нет, — говорю я твердо. — Не буду. Уж в этом можешь быть уверен. Взгляд Пауля стекленеет: — Понимаешь, ее надо было чем-то отвлечь. Немного подбодрить. Она всегда за мной бегала, а вчера ее бросил ее парень. Она, конечно, его не любила, но все равно переживала. Не мог я сидеть, сложа руки, и глядеть, как она помирает с горя. А тут еще вы все разбежались. И я решил: помогу ей, чем смогу, мужик я, в конце концов, или нет? — Да, — киваю я. — Все понятно, Пауль. Это здорово и удивительно, что ты такой услужливый. Что ты решил поддержать ее таким способом. Только обо мне в этот момент ты не подумал? Пауль начинает смотреть на меня таким непонимающим взглядом, так, словно видит меня впервые. Голубые льдинки глаз в белесых ресницах. Пляшущие скелетики на черной подвеске. Размышляет над моими словами и анализирует их. А потом начинает смеяться. Смех у него не сказать, что безумный, но и нормальным его тоже не назовешь. Поровну того и другого. — Ты правда решил, что у нас что-то было? — спрашивает он, подавив приступ смеха. Я приподнимаю одну бровь, давая понять, что именно так я и подумал. — Слушай, — продолжает Пауль. — У нас ничего не было. Она полезла на меня целоваться, обмусолила всего, а я даже не знал, как реагировать. Не драться же с ней. Знаешь, я никогда не целовался с девчонками. По взрослому. Не знаю, что на меня нашло, но я решил попробовать. Узнать это чувство. Но когда она стала раздеваться, пришлось ее притормозить. Она, конечно, расстроилась, но не скажу, что сильно. Я и не думал, что тебя это так заденет… Я смотрю на него и думаю, что это, несомненно, тот самый Пауль, которого я уже давно знаю. Что жажда свободы довела его до пределов священного безумия, за гранью которой близкие люди оборачиваются чужаками. Он, как и всегда, не видит в своем поступке ничего аморального и не испытывает никаких укоров совести. Я думаю о том, хорошо это или плохо, и не могу прийти ни к какому определенному выводу. — Я не хотел, чтоб все так случилось, — шепчет Пауль. — Не хотел сделать тебе больно. — Не хотел, — киваю я. — Но сделал. Впрочем, как и всегда. Всегда, черт возьми. Всегда. Я ударил кулаком об стену, повторяя слово «Всегда». Я пытался начертить так вокруг себя защитную сеть, что это слово, повторяясь снова и снова, пока конец не сомкнется с началом, создает непроницаемую зону вокруг меня. Пауль меня не останавливает, хотя, как мне показалось, хотел бы это сделать. Я вышел из душа, оставив его там одного. Я не знал, что будет с нами дальше. И не хотел об этом думать. Мне нужен был чей-то совет, какого-нибудь незаинтересованного лица, но никто бы меня не понял. Я упал на кровать и зарылся лицом в подушку, чтобы придушить слезы.