Destroyer

Следующую неделю я был словно призрак. Меня постоянно разрывало между двумя состояниями — хотелось то ли напиться до беспамятства, чего я раньше никогда не практиковал, то ли рыдать, чего я никогда не любил. А, возможно, мне не хватало всего этого вместе. Я понимал, что надо говорить о чем-нибудь, делать что-нибудь, я должен существовать здесь или я исчезну. Но чем говорить? Что делать? Откуда взять маски, которых никогда не носил и слова, которых не знаешь? *** Первые два дня Пауль меня не трогал и ни о чем не напоминал. Лишь изредка бросал на меня быстрые взгляды, которые я игнорировал. Мы не разговаривали и, конечно, это не могло остаться незамеченным. «Я же не дурак, Рих, я же чувствую» — говорил мне Тилль. — «Черт возьми, ты что, не доверяешь мне? Разве мы не друзья?» Я должен был услышать это и вспомнить ванную комнату и длинные ноги девушки в чулках, выходящей из ванны; должен был вспомнить и запереться на миллион замков. Но Пауль с каждым днем начинал наступление, пытался вызвать меня на разговор, просил простить его. Я отворачивался и уходил, не сказав ничего. А потом случилось непредвиденное. Поймав меня одного в комнате, он упал на колени и плакал, обнимал меня, потом бил по стене, как последний псих, а следом снова падал на колени и плакал. Если честно, я не хотел видеть его таким и кричал ему «Да что ты развылся, как будто тебя режут, оставь меня в покое». Где-то в глубине ждал этого, что он придет просить прощения и я, конечно же, прощу его. На самом деле, в глубине души я сделал это уже давно, почти сразу после того, когда увидел его с Элизой. И сейчас он сделал это, извинился, когда я уже потерял надежду. Я не верил, что он будет меня так умолять и… плакать. Он так вцепился в меня, что если бы я захотел уйти, мне пришлось очень потрудиться, чтобы его от себя отодрать. Кончилось все тем, что он начал похлопывать меня по спине. Забавное, должно быть, вышло зрелище… Он спросил, не хочу ли я вернуть все обратно. Я сказал, что мечтаю об этом. Он спросил, не держу ли я на него зла. Я сказал нет. На то он и Пауль, быть с ним одновременно сложно и легко. Их много в одной шкуре, Паулей, и они все разные. Все зависит от того, когда какой из них выходит на волю, погулять. Их расписание знает только он сам. *** Следующим утром я спускаюсь во двор и кормлю собак — тех, что бегают в предрассветные часы по ту сторону сетки. Они уже знают и ждут. Половина моего завтрака — и они рассказывают мне о своей бродячей жизни, а я — о своей. Они живут в стае, я тоже. Нам есть о чем поговорить. Я никогда не спрашиваю, знают ли они, что такое прощение. Но мне кажется, они знают. Потом мы с ними расходимся. Они убегают по своим бродячим делам, я ухожу в школу. В коридоре я встречаю Пауля, который возвращается с ночной прогулки. Раньше чаще всего это случалось перед завтраком, но иногда и на обратном пути. Мне кажется, если выйти среди ночи, он будет повсюду, в миллиарде обличий, совсем как призрак. Но ночью я не выхожу, я боюсь темноты. Мы больше не говорили о той ситуации. Мне не хотелось снова видеть его корчащегося в слезах. И я понял, что попал в «Парадокс Ландерса». Что бы ни случилось, я верю ему, я не готов его отпускать. Что с ним мне бывает бесконечно больно, но без него гораздо хуже.