Destroyer

Ночью я резко проснулся. Открыл глаза и сразу понял, что меня разбудило. На ветру стучала незакрытая форточка, и стекло в ней звенело при каждом ударе. Олли, проснувшийся одновременно со мной, влез на подоконник, захлопнул ее и прикрутил ручку. Ветер был такой сильный, что стекла все равно продолжали тихо дребезжать. Олли вернулся в кровать. Я поблагодарил его, но он лишь пробурчал что-то невнятное и тут же заснул. Или сделал вид, что заснул. Я стал снова проваливаться в дрему, как меня разбудил Тилль, вернувшийся из карточного клуба. Начал тормошить и голосить о своих похождениях. Тут же послышалось укоризненное шипение с кроватей Флаке и Олли. Тилль еще какое-то время глазел на меня, качая головой, а потом заявил, что самое время мне с ним прогуляется. Сначала я колеблюсь, но потом вспоминаю слова Пауля и понимаю, что это последняя возможность пройтись по ночной школе. Тилль этого еще не знает, но, кажется, что-то чувствует. Я тут же хочу разбудить Пауля, но вижу, что его кровать пуста. Как и кровать Шная. — Наверное, тоже куда-то ушли, — разводит руками Тилль. — Пойдем их поищем. *** Пауль стоял на крыше, на самой верхушке дома. Теплый ветер до того приятно касался кожи, что Пауль решил снять футболку. Внизу расстилался бесконечный лес. Его ветки беззвучно двигались от стремительных потоков воздуха. Здесь чувствовалось единство момента, когда один поток сливается с другим — встречным и оба, ветер и лес, застывают на мгновение. Далекие городские дома начинались и заканчивались в небе. И он стоял на их фоне, расправив плечи. Длинные и тонкие линии его тела соединялись углами суставов. Руки с развернутыми ладонями свисали вниз. Он стоял, чувствуя каждую частичку своего тела, напряженные мышцы и тяжесть крови, прилившей к ладоням. Он смеялся над тем, что будет утром, и над тем, что еще предстояло. Смеялся, хотя это совсем не казалось ему смешным. Он знал, что предстоящие дни будут трудными. Остались незакрытые вопросы, нерешенные дела, нужно было выработать план действий на ближайшее время. Он знал, что это нужно решить, но также знал, что сейчас он ни о чем думать не будет, потому что ему уже, по сути, было все ясно, общий план действий был давно определен. И, наконец, потому что здесь ему хотелось смеяться. Это место больше не вызывало ужаса. Ему нравилась мысль о том, что его никто не видит. Ни одно школьное окно не выходило на это место. За исключением флигеля на соседнем крыле школы, но туда никто не лазил. По крайней мере, Паулю хотелось верить в то, что именно сегодня никто не решит провести там свою последнюю школьную ночь. Он понимал, что видит эти пейзажи в последний раз. И больше всего ему хотелось остановить время или хотя бы замедлить его. В детстве он замечал, что время течет то быстрее, то медленнее само по себе, словно оно не реальная величина, а нечто абстрактное. Ему хотелось научиться управлять им, но тогда он не представлял как. *** Я и Тилль поднимаемся на флигель единственным доступным способом — по узкому проходу вверх по пожарной лестнице. Проем пожарки очень длинный и узкий, спиной мы упирались в стену. Чем выше поднимаюсь, тем сложнее дается подъем, хотя теоретически в нем не было ничего сложного. Но на практике оказалось, что я многого не учел. Например, вбитые в стену гвозди. Первый втыкается мне в спину сразу же на второй перекладине, со вторым я встречаюсь сразу после первого, так что уже к середине пути я истекаю кровью и перестаю заботиться о скорости, более важным кажется избежать неаккуратного свидания с еще одним гвоздем. — Держись, дружище! Осталось всего ничего! — подбадривает меня Тилль, находящийся на несколько перекладин ниже. — Спасибо! — я перекидываю ногу на следующую перекладину и подтягиваюсь руками вверх, обдирая об стену еще немного кожи с лопаток. Гляжу вниз, на такого же кровавого и потного Тилля, и становится смешно. Последнее, что стоит делать человеку в моем положении, — это хихикать, поэтому я стискиваю зубы, отвожу взгляд и, наверное, в сотый раз пересчитываю оставшиеся до верха перекладины. Осталось семь перекладин. Делаю еще несколько рывков. На четвертой сверху перекладине начинает сводить икры. Я устремляю все силы в руки, которые уже начали труситься. Делаю шаг и оказываюсь на чердаке. Вернее, там оказывается моя голова. Еще шаг — и я на чердаке по поясницу, последний — и я там целиком. Выползаю из люка, растягиваюсь на дощатом полу, но не успеваю поздравить себя с благополучным прибытием — ногу скручивает судорога, и я начинаю с шипением кататься по полу, рискуя выпасть в тот самый люк, через который только что влез. Только я собрался с духом, чтоб ущипнуть себя, как на меня сваливается Тилль и начинает ржать. Закончив с приливом смеха, Тилль встает, отряхивается и отходит к коробкам, бормоча что-то невразумительное. Выуживает оттуда бутылку, потом еще одну. — Я тут в последнее время часто зависаю и припрятал кое-что, — говорит он, — По моему, тебе нужно выпить. К сожалению, стаканы у меня здесь не предусмотрены. –Давай, — говорю я. — А что внутри? — Ликер с цитрусами. Тилль аккуратно расставляет бутылки рядом со мной. — Это главное пристрастие малолеток. Их любимый напиток, они мне его и подарили. Когда привыкнешь, очень даже ничего. Все зависит от того, в каких пропорциях развести. — Да мне плевать, — говорю я. — Будь там хоть чистый спирт. — Я вижу, что тебе плевать, — Тилль садится на пол и отвинчивает крышку одной из бутылок.– Что все-таки случилось? Ты сам не свой. Может, расскажешь? Я отрицательно качаю головой. Я никак не могу ему сказать, что все закончится завтра. Что он может с чистой совестью допивать свои запасы, так как больше сюда не вернется. Он передает мне бутылку. — Как хочешь. Я не настаиваю, сам понимаешь. Спиртное пристрастие малолеток не похоже ни на один из известных мне напитков. Гадость жуткая, хотя после третьего или четвертого глотка это уже не так заметно. — Не налегай, — предупреждает Тилль. — А то вырубишься. — Странные эти малолетки, — говорю я. — И пристрастия у них странные. *** Пауль сразу замечает загоревшийся в окне флигеля свет. Он теперь здесь не один. Теперь кто-то смотрит на него безликим ламповым светом. Как лунатик он подходит к краю крыши и садится, свесив вниз босые ноги и болтая ими в воздухе. К нему тут же подлетает маленькая птичка и таращится на него глазками-пуговками. Он смотрит на нее со страхом. Он уже не боится этого места, но тут все так же пахнет мертвечиной. Пауль знал, что отсюда прыгали… Ребята из того самого выпуска… Кровавого. . И зная это, его всегда пугала любовь Круспе проводить здесь время. В этом желании было что-то неправильное и недосказанное.  — Я боюсь, малыш, — говорит он вслух, смотря на птичку. — Понимаешь? До смерти. Птичка поворачивает голову в бок и смотрит непонимающе. Паулю опять становится смешно. — Мне очень страшно, — продолжает Пауль, — Мой страх иногда делает страшные вещи помимо моей воли. Такое делать нельзя. Нельзя превращать секунды в вечность, нельзя растягивать часы на года. Птица явно ждет угощений. Глядит на говорящего, а потом на единственный источник света за его спиной. Как будто окно флигеля это третий собеседник. И этот третий тоже сидит и внимательно слушает, потому что на самом деле мои слова предназначены ему, и слова, и вопросы. *** Наговорившись и выпив с Тиллем вдоволь, я встаю и подхожу к люку. Далеко внизу нервно рассекает взад-вперед Шнай на доске. Увидев меня, врезается в стену и едва не переворачивается вместе со скейтом. Я радостный машу ему. Через пару минут он уже стоит рядом с нами. — Бог ты мой, — ахает он, разглядывая наши спины. — У меня есть кое-что для вас. Он достает пузырек с медицинским спиртом, вату, пачку пластырей, фляжку с водой и начинает обрабатывать спину Тилля. А я пока разглядываю его самого и понимаю, зачем ему это и то, что ему бы тоже не помешала эта же процедура. На нем белая, почти прозрачная майка, а под ней спина расцарапана от лопаток до копчика. Вся его шея в свежих засосах, а лицо и плечи покрывают отпечатки красных губ. — Видимо, у тебя была действительно бурная ночь, — говорю ему я. — Кто она? Эльза? Анна? Эмили? — Луиза, — блаженно вздыхает Шнай, а мы с Тиллем одновременно ойкаем. Луиза известная школьная личность с пышными формами. Особенно славится своими сексуальными похождениями и применением в них всех традиций «Кама Сутры» и Маркиза де Сада. — Не очень-то приятно на такое смотреть, — корчусь я, разглядывая его спину. Шнай бросает на меня ироничный взгляд, переводимый как: «Не завидуй». Для Шная вообще любая постельная история даже с такой неоднозначной девушкой, как Луиза, это любовь на вечность. За последние полгода этих вечностей у него сменилось уже пять. И сейчас он нам снова пытается это объяснить. Но я уже завелся и, пока он нас лечит, рассуждаю о сексуальных извращениях его новой пассии. Шнай внимательно слушает, не возражая, и это бесит меня даже сильнее, чем если бы он сказал мне заткнуться. На такой ноте мы заканчиваем наши медицинские процедуры и, как выразился Шнай, идем искать приключения дальше. Школьный коридор темен и пугающе тих. Но при этом никто не удивляется, увидев Флаке, стоящего в коридоре. Он стоял ровно, как солдат, глаза, как два огромных блюдца, смотрели в окно на луну. Но на удивление он не ходил во сне. Его взгляд был осознанным. — Я подозреваю, — говорит он, не поворачивая на нас головы, — что эта ночь последняя. В этом году почему-то раньше. — Да, — киваю я, не спрашивая, откуда он это знает. — Это что-то новое, — удивляется Шнай. — Это я слышу в первый раз! С чего вы взяли, что такое может случиться? И я рассказываю им все, что знаю сам. Они молчат, я с пониманием не нарушаю их тишины. Им нужно это понять, переварить и прожить. -Чем ли не повод, — первым прерывает тихое бдение Шнай, — Гулять до утра! Олли, подкравшийся незаметной тенью и, судя по реакции, слышащий мой монолог, поддерживает Шная. Я терпеливо молчу. Мне хотелось бы понять, переживают ли они столько же, сколько переживаю я. Конечно, переживают. По-своему. Они, в своем роде, прагматики. Они не станут мучиться мыслями о чем-то, чего не в силах изменить. Или станут? Какими словами спрашивают о таком, и спрашивают ли вообще? Вообще, мне все меньше начинает нравится эта ночь. Сначала мы исполосовали всю спину, чтобы выпить гадость малолеток, от которой мой живот скрутило судорогой, потом Шнай явился словно с поля битвы. Теперь этот разговор. Я перевожу взгляд в окно. По моим внутренним часам, рассвет уже должен быть не за горами. Однако заоконная темнота беспросветна. Это пугает меня. Почему то ночь не спешит переходить в утро. Перевожу взгляд на наручные часы, а на них пробивают два ночи. То же самое творится с настенными часами. Я не могу найти объяснений происходящему. Я был готов поклясться, что выходил Тиллем гулять около часа ночи. С тех пор прошло немало времени. Только на распивание алкоголя мы потратили около часа. Что-то случилось со временем, — говорю я вслух. Все посмотрели на меня непонимающе. *** В кафетерии, как и всегда, полутемно и накурено. Окна полностью закрывают занавески, но лунный просачивается сквозь щели, лампы на столиках горят в пол силы, падая на стены холодной желтизной. Пауль здесь. Он устал от всех. И сейчас, в первый и последний раз в жизни, он наслаждается одиночеством в кафетерии. Перед ним на стойке чашки с кофе. Он курит над ними вальяжно. Его одиночество прерываем мы, ввалившись в комнату могучей кучкой. Я падаю на ближайший к Паулю стул, и раны на спине отзываются на это жуткой болью. Парни рассаживаются рядом. — Боже! — ахает Пауль, выплывая из курительного транса. — Что с вами, мальчики? Я понимаю, что выглядим мы действительно странно. Трое из нас в крови с разными степенями поражения кожи, Флаке и Олли в пижамах, и у всех застывшая тоска в глазах. — Все знают, что выпуск завтра, — признаюсь я. Пауль, вздохнув, заслоняет ладонью одну из чашек с кофе, будто оберегая его от таких неприятных фраз. — Угощайтесь, — выдержав паузу, машет он в сторону остальных чашек. Их ровно шесть. Значит, он знал, что мы придем. Либо ждал кого-то другого. Тилля не надо упрашивать, он первый делает глоток и тут же меняется в лице. За ним повторяют действия все — отпивают по глотку. Остаюсь только я. Все почти сразу разваливаются на стульях. Сначала молча, но потом их пробивает. Они обсуждают все и сразу, перескакивая с темы на тему. Шнай начинает нести какую-то чушь про параллельные миры, а Пауль заявляет, что бывал в одном из них. Я слушаю их и чувствую себя полным дураком. Не отдавая себе отчет в действиях, я на автомате беру чашку с кофе и выпиваю ее целиком. Тут же я ловлю ошарашенный взгляд Пауля и понимаю, что сделал что-то не так. Длиться это от силы секунду. А потом я закрываю глаза. Погружаюсь в темноту и глубину своего сознания. Не знаю, сколько я так просидел, но открыв глаза, я оказываюсь сразу во всем, что меня окружает. В стенах, в полу, в столике, в Шнае и Олли, даже в своей чашке. Я, как черная дыра, засасываю мир. — Черт, не думал, что он сразу все выпьет. Что будем делать? — различаю я взволнованный голос Пауля. — Откуда я знаю? — растягивает слова Олли. — Что ты сюда намешал? Пауль не отвечает, а я стараюсь прийти в себя и сосредоточить взгляд хоть на чем-то. Удается это не сразу. Я прихожу в себя. Именно в себя. Облокачиваюсь на спинку стула, ощущая ее холод и неровность плечами и царапинами под пластырем. То, что я сделал, делать нельзя: слишком заманчивое и опасное это занятие — растворение в том, что тебя окружает. Пауль нависает прямо над моим лицом и разглядывает его своими васильковыми глазами. Сейчас он похож на Херувима. — По-моему, он слегка протрезвел, — неуверенно говорит он, подчеркнуто обращаясь к остальным, как врач в присутствии больного. Я киваю. Да, слегка. Но я уверен не до конца. Потому что, взглянув на часы, я вижу, что они пробили три. Прошел всего час, хотя по ощущениям вечность. — Пойдем, экстремал — поднимает меня Тилль твердой хваткой. До спальни мы идем медленно. По времени уже должно быть утро, но школа не знает об этом — или не желает знать. Пол под нашими ногами устрашающе скрипит. Трубы и дымоходы завывают потусторонним криком. Где-то на улице воет собака. За стенами спален шумят и переговариваются, где-то поскрипывает магнитофон. — Мало кто спит, — отмечает Флаке. — Почти никто. — Не каждая ночь является последней, — отвечает Олли. Дойдя до спальни, мы еще долго возимся. Тилль решает спеть все свои серенады, Олли погадать на остатках чая, Шнай заклеить все свои раны, а Флаке разложить пасьянс. Пауль валится на кровать и смотрит в стену. А я на него. Так проходит какое-то количество времени, сколько именно я уже боюсь засекать. Все равно ошибусь. Но когда все улеглись и погасили свет, я замечаю в окне первые признаки наступающего рассвета. Время ожило и сдвинулось с мертвой точки.