Destroyer

      Перед рассветом меня разбудили тихие звуки флейты, доносящиеся из другого конца комнаты. Тоскливые и заунывные. Я открыл глаза, увидел, что за окнами проступает предутренняя синь, и опять заснул. Примерно в это же время кто-то погладил меня по голове. Взъерошил волосы и отошел. Я никогда не узнаю, кто это был. Позже разбудил меня Шнай. – Вставай, – сказал он. – Отъезд пропустишь! Лучше бы он завел будильник у меня над ухом, честное слово. Я так и подскочил. – Уже?! В комнате царил полный разгром. Вполне ожидаемый , но от этого не менее неприятный. И ни души, кроме нас со Шнаем. – Все уже ушли? – Все в актовом зале на собрании, – ответил Шнай с кривоватой улыбкой. – И знаешь, – добавил он, – тебе придется помочь мне, потому что больше некому. Синяки у него под глазами были жуткие. Чуть не в пол-лица. Он явно вообще не ложился, не то его одежда была бы такая же измятая, как у меня. Минут двадцать мы приводили комнату в порядок. Потом я собрал все свои вещи и спрятал в чемодан и сумку. Вдруг я вспоминаю вчерашний поцелуй с Паулем, и голова начинает кружиться. - Эй, - пихает меня Шнай. – Ты что завис? - Где Пауль? – с выражением спрашиваю я. - Там же, где и остальные. Внизу. Дальше я не слушаю. Вылетаю из комнаты и несусь на первый этаж, где уже толпились родители. Помахав некоторым ребятам, я останавливаюсь рядом с Паулем. Он в темных круглых очках сидит на чемодане у выхода. - Что дальше будет с нами? – спрашиваю у него я. - Я не знаю, - признается он, приспуская очки. – А ты как считаешь? - Пауль, - шепотом говорю я. – Для меня это не баловство. Для меня настоящая любовь это серьезно. - Как ты сказал? – морщится Пауль. – Любовь? Он старается казаться черствым и равнодушным. Делает вид, как будто я не способен на такое. Это умение притворяться он отточил хорошо за долгие годы практики. Но я знаю, что он врет. -Да, любовь! – говорю я. – А разве нет? Разве не ты первый признался мне в ней. -А ты уверен, что это именно то чувство? -Конечно! Пауль обреченно опускает плечи. -А если вдруг я исчезну? И тут я понял, что он прощается. Очень своеобразно и глупо. Но еще меньше он хочет делать это со слезами, соплями и клятвами в вечной любви. И, возможно, так действительно легче для нас обоих. - Только ты не думай, что я могу так легко все забыть! – опустив глаза, твержу ему я. - Так и не забывай Он встает, и его губы быстро пробегают по моим губам. Еле заметно, словно дуновение ветра. Приобняв меня, он отходит прощаться с остальными. Меня не покидало ощущение, что он прощается не так, как обычно, а надолго. Меня начинает потряхивать. Я вспоминаю случайно оброненную им фразу о том, что не любить — это величайший дар, ведь никого не любя, ты лишаешься самых страшных страданий. Привязался ли он ко мне так же сильно, как привязался к нему я? Способен ли он на такие любовные муки, которые терзают меня? Порой мне кажется, что нет. Может, ему просто стало скучно и он поиграл со мной. Таким грубым образом. Я начинаю разглядывать всех прибывших родителей, чтобы отделаться от грустных мыслей. Они сплошь мрачные и деловитые, спешащие поскорее уехать. Мать Флаке все убирала у него с глаз челку. Отец Оливера возвышался над всеми грозной скалой и что-то говорил сыну. Мать Тилля тяжело вздыхала, рассматривая его новую татуировку. Среди толпы я вижу свою маму Забрину. Она подходит и обнимает меня за плечи, а я прошу ее подождать пару минут. Все разъехались довольно быстро. Шнай, Тилль жили недалеко от меня. Олли с Флаке пихнули мне бумажки с адресами, и теперь мне не составляло труда их найти. Я так и не понял, кто приехал за Паулем, но точно не его родители. Может, это был личный шофер или кто-нибудь из родственников. Он сел в машину и напоследок бросил взгляд на меня. Очень туманный взгляд от которого у меня пошли мурашки.