Учитель

- Ну ты и дура, Моника, - смеется Лу, шерудя ложками в кухонном комоде. - В смысле дура? Ты на чьей вообще стороне? Флоренс старшая, поставив на барную стойку две белые чашки с горячим какао, устраивается на стуле напротив, подбирая коленки к подбородку. Есть моменты, которым ты не особо придаешь значение, но именно они детально откладываются в памяти. Со стуком керамических донышек о столешницу, я перемещаюсь в глубокое детство: маленькие и беспечные, мы с Лу сидим на полу в зале, устраивая парикмахерскую в собственной квартире и наводя на головах кукол божественный хаос. Пока пучки искусственных волос летят в стороны, на наших лицах внезапно проскакивает ужас, когда до ушек доносятся надвигающиеся шаги мамы. Впопыхах попрятав волосяное безобразие в рукава и штанины пижам, мы с сестрой наблюдаем, как мама, неспеша и потихоньку, несет нам на деревянном подносе две белоснежные чашки, наполненные теплым молочным напитком. Они уютно постукивают друг о друга керамическими бочками на трясущейся от родных рук деревяшке. Прошло столько лет, а я все так же подношу к губам кружку и, подув пару раз, делаю небольшой глоток. Есть в какао что-то тягучее, атмосферное, пряное и окутывающее. Как мягкие шерстяные носки, пушистый плед с помпонами, плейлист The Neighborhood и просторный мешковатый худи. Как что-то, что разом уносит все твои беспокойства и переживания куда-то далеко-далеко. Что-то родное, беспечное, что-то из далекого детства. - Да кто так делает, в самом деле? - вырывает меня из ностальгических грез Луиза, - Ты вообразила себя королевой школы в первый же день. Неудивительно, что нашелся тот, кто поставил тебя на место. Дуреха. Держать язык за зубами иногда нужно, это ты еще мягко отделалась, - девушка стукает меня ложкой по лбу, - А твоя жалоба и подслушанный разговор.. Не думаешь, что это обернется против тебя? И пока я стараюсь продолжать наслаждаться какао, не отвлекаясь на чрезмерно логичные аргументы сестры, Лу сверлит меня взглядом. Волна беззаботности покидает тело, и теперь я закинута обратно в суровую реальность, полную насущных проблем и жизненных оплошностей. - Думаю. - Смотри, как бы этот садюга и правда не узнал, кто на него донос сделал. А то буду тебя потом в лесу искать. - Лу! Я только успокоилась! Зачем я все это рассказываю, чтобы ты меня опять из себя вывела? - спрашиваю, шумно втягивая носом воздух. Невольно начинаю очерчивать круги по краю чашки, подушечкой пальца скользя по нагревшейся керамике. Не хочу думать о том, что будет, если моя личность внезапно раскроется. - А он хотя бы симпатичный? Пару секунд тишины. Переосмысливание вопроса. - Кто? - с неподдельным непониманием интересуюсь я, сводя брови к переносице. Делая глоток, поднимаю глаза на сестру. - Этот математик, - девушка мечтательно хлопает ресницами, нелепо улыбается и таращится так, будто вообще не слушала, что я говорила ей вот только что. - Скажешь еще! - давлюсь, отчего капля шоколадного напитка выскальзывает из чашки и теперь стекает ручейком по пальцам. Цокнув, облизываю бегущую струю. - Судя по тому, как резко ты отреагировала, он тот еще красавчик, - в сестру летит скомканная салфетка, - Это сухие факты, психологию надо учить! - смеется Луиза, отмахиваясь от запущенного снаряда. - Хватит шутить. Даже думать не хочу об этом. - Ладно-ладно, - девчушка хихикает, а затем на ее лице появляется нотка серьезности, - Давай завязывай со всем этим. Если ты и правда хочешь спокойной жизни в новой школе, будь проще, а не влезай во всякие сплетни, - она подносит к затылку ладонь, расправляя пальцы и изображая корону на голове, - И меньше трепись об этом. Огребешь проблем, а мне разбираться. - Мне уже есть восемнадцать, хватит. - Это ничего не меняет. Я всегда буду о тебе волноваться. По возвращению домой я рассказала обо всем, что произошло. О скандале с Леви Аккерманом, о слухах в школе, о диалоге с Эрвином и о подслушанном разговоре. Лу слушала меня внимательно, не перебивая, лишь иногда задавая вопросы. Сестра поддержала меня, пусть и вставила свои пять копеек в виде воспитательных лекций. Несмотря на ее замечания, от такой беседы в груди совестливо колет. Как это всегда случается, Лу говорит по делу, приводя подкрепленные чем-либо доводы. Оттого фраза, кинутая ею в конце, особенно задевает, заставляя окунуться в пучину размышлений о своем поведении. С чего бы мне вести себя так, будто я не самая лучшая? Все годы меня воспитывают в обществе, где не быть лучшей - значит проиграть. Не быть лучшей - значит быть как все. Не быть лучшей - значит быть никем. Мы растем в клетке ограничений, где за достижение с пометкой «не просто хороша, а лучшая» получаем похвалу. В нас вложили дух соперничества, и с ранних лет мы с сестрой боролись за одобрение родителей: грызли глотки друг друга, лишь бы нас удостоили малейшим вниманием. За обычные победы, которые мало-мальски выделялись на фоне бытовых происшествий, нас не поощряли, а задавали вопрос: почему не постаралась сделать больше? В основном эту политику ведет отец. Мама всегда держится в стороне, стараясь оправдывать наши неудачи тем, что мы «всего лишь дети, к тому же, девочки». Не осмеливаясь перечить супругу, она показывает свою любовь, когда рядом никого нет: укрывает от невзгод и воспитывает в нас сопереживание, сочувствие и милосердие к ближнему. К несчастью, такие моменты случаются нечасто. Отец же, то ли из-за того, что мечтал о сыновьях, то ли из-за того, что хочет таким образом поддержать свой статус, (нам так и не удалось выяснить настоящий мотив) вбивает в наши мозги безоговорочное стремление к победе. Да и причина, по которой он так делает, уже не важна. Важно то, что замечают нас только тогда, когда мы самые. Красивые, желанные, умные, интеллигентные, харизматичные. Без предлога «самая» - все меркнет и становится незначительным. Благо, со временем соперничество с Лу прошло само собой: мы любим друг друга, а потому теперь показываем свои рога в спорах со сверстниками. И после всего этого в мою голову вкладывают, что за рвение быть «самой» я могу получить по шее? В ходе нашего вечернего разговора Луиза невзначай бросает, что отец почти нашел мне какого-то репетитора, но я не придаю этому значения. Даже не расспрашиваю ее о подробностях и свожу все к тому, что из-за случившегося в меня теперь не влезет ни алгебра, ни геометрия. На этом разговор о математике прекращается. Но только разговор. Я моментально переключаюсь на новый монолог в голове. Как этот садист может кому-то нравиться? Нет, конечно, если он засунет поглубже свои устрашающие наклонности, возможно, и может. Я вижу в нем воплощение инкуба: Аккерман сделал все, чтобы я вообразила его таким. Я ассоциирую его с гневом, страхом, прожигающим презрением, мельтешащим в его серых глазах. И пусть я всеми силами держу маску превосходства, рядом с ним чувствую себя овцой. Во всех смыслах. К тому же, Аккерман коротышка. Мы с ним одного роста, а я предпочитаю кого повыше и.. почеловечнее. Йегер подходит на эту роль куда больше, например. С Эреном весело. Хорошо. Комфортно. Меня бесконечно привлекает его жажда к приключениям, справедливости и жизни. Последнего в этом парнишке столько, что, признаюсь, я порой завидую: не могу позволить себе это. Или думаю, что не могу. Если не ссылаться на мое воспитание в который раз, то школьные будни рядом с этим юношей кажутся менее серыми и обыденными; они мигом наполняются оттенком, перенимая на себя всю насыщенность, сочность и буйство красок. Спустя несколько дней после начала учебы мы впервые осмеливаемся прогулять в медпункте урок биологии: не зря же столько времени потрачено на болтовню о ее никчемности? Сославшись на потянутые мышцы Йегера и мое возникшее из ниоткуда головокружение, мы уходим в лазарет. Там нас осматривают, и после первоклассно поданной актерской игры отправляют лежать весь урок на койках. Да простит нас Ханджи Зое, как это прекрасно! Без перерыва перешептываясь втайне от медсестры, мы обсуждаем всё и всех: Кирштайна и его лошадиную морду, то, почему Пиксис так напоминает добродушного пьяницу и, конечно, Аккермана. Йегер рассказывает о самых страшных происшествиях, которые происходили за время его учебы. Например о том, как математик отучал учеников от прогулов его занятий. Обнаружив несчастного прогульщика в мужском туалете, Леви выбил дверь кабинки, застав того врасплох. То, что было дальше, покрыто пучиной тайн и сплетен, но что-то мне подсказывает, что ничего хорошего там не случилось. После такой истории в животе предательски щемит, а голова и правда начинает кружиться, потому я быстро свожу разговор на нет, и, отвернувшись к стенке, намереваюсь подремать оставшиеся полчаса. Не хочу представлять, какого цвета будут мои булки, если секрет перестанет быть таковым. Со звонком мы покидаем лазарет, и, встретившись с Армином и Микасой, направляемся к гардеробным. Арлерт понимает, что забыл в кабинете биологии наушники, и убегает вверх по лестнице, утащив за собой Эрена. Уже стоя на крыльце, я исподлобья рассматриваю свою оставшуюся спутницу: за время обучения здесь мне так и не удалось вытянуть девушку на разговор. Я здоровалась с ней и прощалась, обед вчетвером уже стал традицией, но Микаса остается единственным человеком в компании, с которым я не могу общаться свободно и открыто. Думаю ли я, что она ревнует Эрена ко мне? Нет. На то не нет причин, да и брюнетка не походит на истеричную девицу, что будет строить козни и вставлять палки в колеса по поводу и без. За сплетнями я ее не замечала, и в принципе не вижу ее в окружении кого-либо кроме Йегера и Арлерта. Возможно, Микасе не нравится мое появление в их троице, но и этого я знать наверняка не могу: веет от девушки таким холодом, что я не представляю, с какой стороны к ней подступиться. - Как ты познакомилась с Эреном и Армином? Вы так хорошо ладите! Мне интересно, - выжимаю из себя, облокачиваясь спиной о лестничные перила. - Это неправда, - бросает в мою сторону Микаса. Смотрит она куда-то в сторону главных дверей, будто только и ждет, когда увидит знакомые макушки. Мое присутствие девушку явно напрягает. - Что? - Ты не такая, - брюнетка поднимает на меня наполненные безразличием глаза. Сколько же в них сходства со стальными зрачками математика, - Твоя улыбка фальшивая. Ты хочешь понравиться всем здесь. Ты выглядишь хорошо, но какой в этом смысл, если ты не показываешь себя настоящую, - говорит размеренно, спокойно, не поднимая и не опуская тон, - Обаяние и красота работают, и ты пользуешься этим. Но я вижу все, и поэтому я тебе не доверяю. Смотрю на ее бледное, облаченное в солнечный свет миловидное лицо и вижу сестру. Луизу, которая внушает мне, что моя идеальность не является таковой. Что все это наигранное, пустое, и оттого еще больше неидеальное. В груди колет. Бьется, пропуская один удар за другим, пульсируя, сердце. Каждый стук отдается эхом, пронзая импульсом тело. Волна неприязни прокатывается по щекам, спускается по груди, налипает на живот и спину. И неприязнь эта не к Микасе. К самой себе. Не хочу быть правильной, идеальной и хорошей для всех. Я так погрязла в собственных убеждениях и страхе показаться не лучшей, что сама не заметила, как стала пленницей отцовского воспитания. Я тщательно прячу любые высыпания, которые, как и у всех людей нашего возраста, вылезают в самый неподходящий момент; с дрожью в руках закидываю жвачку в рот, лишь бы избежать малейшего запаха после обеда; хожу медленно, высчитывая каждый шаг и одергиваю себя вновь и вновь, когда улыбка кажется мне слишком простецкой и нелепой; не смеюсь громко, маскируя свой и без того до омерзения высокий голос. Но это не значит, что я не искренняя. - Это не так, - коротко выдыхаю с намерением начать душещипательную речь. Из школы выбегает пара знакомых лиц и беззаботно направляется к нам, перенимая на себя все внимание. После этого разговора не возникает неловкого молчания, затяжных пауз или смены настроения. По крайней мере последнего нет ни у кого, кроме меня. Я еще долго прокручиваю слова Микасы в голове, сопоставляя их с тем, что говорила мне когда-то сестра. Я не знаю, что делать с этой данностью, и не имею представлений, как исправить то, что взращивается во мне годами. В остальном же последующие пару недель в гимназии Парадиз проходят размеренно. Я даже скажу, слишком. Разговор с Микасой крепко осел в моей голове, но это не мешает будням лететь с бешеной скоростью. Я настолько привыкла к тому, что что-то обязательно должно происходить, что когда сталкиваюсь с обыденностью, она кажется мне еще более необычной, чем все то, что случалось ранее. Школьная жизнь мне нравится. С каждым днем я все больше чувствую себя в своей тарелке: одноклассники становятся все более родными и привычными; учебные коридоры потихоньку обретают знакомые рельефы и очертания. И конечно, волнующая многих тема: что же случилось с Моникой Флоренс на уроке математики? Ничего. Нет, правда, ничего. Возвращаясь в привычный мне режим, я была готова к «серьезному разговору» с преподавателем или особым попыткам отыграться на мне. Был еще вариант того, что я подвергнусь жесточайшей атаке оскорблений, тщательно подобранных специально для меня, но ничего из того, что я перечислила, не случилось. Когда я приступила к обучению, Аккерман сделал вид, будто ничего не произошло. Мужчина не здоровается, не акцентирует на мне внимание, не вызывает к доске, никогда не выбирает имя «Флоренс» в списке учащихся и, кажется, иногда и вовсе смотрит сквозь меня. Это затишье напрягает, словно меня готовят к буре. Пусть и с таким неприятным осадком, не могу сказать, что меня не устраивает этот исход. Устраивает. Даже более чем. И все не так уж плохо, если бы не один единственный вечерний разговор на кухне. - Да вы с ума сошли! Вы хоть знаете, кто он такой? Я не стану идти у вас на поводу! - громко кричу, гневно стуча по столу ладонями. Так сильно бью несчастную столешницу, что поверхность кожи начинает пульсировать. - Будешь, - коротко отвечает отец, отпивая из чашки излюбленный бергамотовый чай. Он спокоен и нарочито расслаблен. - Я сделала это, когда согласилась поступать в университет, который выбрали вы, - я выставляю руку вперед и загибаю первый палец, тяжело дыша от злости, - Вы, а не я! Я не хотела этого! Я сделала это и тогда, когда вы засунули меня в эту школу! Вы хотели этого, не я! - загибаю второй палец, - И сейчас вы всучили меня самому зверскому математику из всех, кого я знаю! И опять вы, а не я! - третий. - Решение принято. Занятия оплачены. В противном случае мы вычтем это из твоих карманных денег. Каждый твой прогул будет доложен директором, - мужчина, из которого я пытаюсь вытянуть хотя бы каплю понимания, смотрит стеклянным взглядом куда-то между строчек новостной газеты. Да кто вообще читает газеты? - Мама! Как он может так спокойно об этом говорить? - поворачиваюсь к матери, что стоит в дверном проеме. Она мнется, прячется, словно хочет слиться с местностью. Я заискивающе вглядываюсь в ее глаза в попытках разыскать там хоть каплю милосердия. - Милая, мы заботимся о твоем будущем, - начинает тихо, издалека, - Пойми, это все делается не просто так. Мы не желаем тебе зла, мы хотим, чтобы ты жила, ни в чем себе не отказывая.. Не могу это слушать. - Но я уже сейчас отказываю себе, соглашаясь с вами! Вы не понимаете! - истерично воплю, перебивая ее и топая ногой, - А ты чего молчишь? - рычу в сторону Луизы, которая стоит рядом с мамой, - Ты знала об этом? Знала, и не сказала? Стою посреди зала, так и не успев переодеться после занятий. Белая выглаженная рубашка вздымается от учащенного дыхания, прилипает и мешает: мне тесно даже в собственной шкуре из-за возмущения. Сердце рвется на куски - хочется кричать, выть от несправедливости. И я кричу. Ни полный печали взгляд мамы, ни устрашающий облик отца за столом не унимают мою жажду высказать свое мнение. - Моника, я говорила об этом, ты не услышала меня. Пойми, не все будет так, как ты захочешь.. - в голосе Луизы хоть и есть нотка серьезности, но она меркнет за неуверенным писком. Я не собираюсь принимать участие в этом заговоре. Поднявшись вверх по лестнице, со стуком хлопаю дверью так, что еще немного, и она вылетит из петель. Рухнув на кровать, прижимаюсь лицом к подушке. Называйте меня drama queen, но сейчас драма целиком и полностью оправдана. Я решаю вжиться в роль с головой, вдоволь наплакавшись на неделю вперед. Время идет, и после минувших выходных, проведенных в моей унылой, казавшейся такой серой и никчемной комнатушке, наступает такой не очередной, не обыденный, не привычный учебный день. Каждые несколько минут на протяжении всего дня я судорожно кидаю взгляд на часы, проклиная время за такую скоротечность. - Удачи тебе, Моника, - произносит Йегер, подходя ко мне со звонком. Он кладет свою ладонь мне на плечо, приводя в чувство, - Не раскисай, не могу смотреть на это выражение лица, - юноша смеется, подмигивая мне, а затем убирает руку. Я киваю, прощаясь с Эреном и смотря, как его спина удаляется. Перевожу взгляд на математика: облаченная в белоснежную рубашку фигура, сидя за учительским столом и держа в руке металлическую тонкую ручку, что-то аккуратно вычерчивает в тетради. Мужчина проверяет тетради, которые выборочно взял у нескольких учеников для сдачи домашнего задания. Пальцы с особой аккуратностью перебирают листы бумаги один за другим, пока на его лице торжествует выражение буддийского равновесия. Спустя бесконечно долгие пару секунд мужчина закрывает тетрадь. На меня поднимается пара бездонных, синевато-серых зрачков, в которых плескается ледяной, бушующий океан Атланты. И я уже знаю его. Бесчувственный, безэмоциональный и холодный как сталь взгляд, в котором не видно ничего, что можно назвать человечным. - Ну здравствуй.