Подноготная преступления

Тонкий лучик света просочился через решетку тюремного окна, слегка освещая небольшую камеру. Нехотя, как бы даже с некоторым усилием, Гертрауд заставила себя открыть глаза и взглянуть на часы. Шестой час, пятнадцать минут седьмого. Первые несколько минут женщина молча смотрела в темно-серый потолок, с которого порой капали тяжелые капли воды, сочившейся откуда-то с верхних этажей. Монотонно капавшая вода сначала ужасно давила ей на голову, но вскоре она перестала обращать на нее внимание, заняв себя более насущными и важными на тот момент мыслями. Сейчас же, в полной тишине, какая обыкновенно и бывает весенним утром, назойливая струйка вновь дала о себе знать, прервав мысли Гертрауд. «Надо было еще тогда отремонтировать...— про себя сказала она, когда очередная капля упала ей прямо на голову, появившись будто бы из ниоткуда, — но кто же мог предположить, что мне тут самой сидеть придется». Вспомнив о своем напарнике, Гитлер повернула голову в сторону мирно спящего Генриха, очевидно, собиравшегося спать еще очень и очень долго, так как после того короткого диалога в полночь он не спал еще часа три, следственно, тишина как минимум часу до девятого ей была обеспечена сполна. Устав смотреть на спящего сокамерника, от скуки Гертрауд начала считать падавшие капли, ибо другого занятия она себе не находила. На 368 капле пришел солдат, принесший еду, и своим приходом разбудивший Генриха. Тот был чрезвычайно обрадован завтраком, чего нельзя была сказать о Гертрауд, которая, к слову, напрочь отказывалась есть уже третий день. — Доброе утро, фрау Штайн — с ехидной улыбкой протянул Генрих, — ну как вам, святой дух помогает набраться сил и духовно очиститься? — Как же хорошо было, пока ты спал. Что, все по новой? Давай ты так же помолчишь, как и вчера вечером? — Прости, но у меня слишком много вопросов — улыбнувшись, ответил тот, — а сегодня поешь пожалуйста, чтобы дожить хотя бы до следующей недели. — Ты знаешь мою позицию. — Да-а уж, и твою принципиальность я тоже хорошо знаю. — Именно так! Думаю, тебе так же за все эти годы стало понятно, что если я пойду на принцип - то остальные пойдут на паперть. — Конечно ясно, но вот только это не совсем тот случай, где нужно проявлять свою принципиальность, ну, я так считаю, это же все-таки здоровье. — Слушай, не надо меня учить, что мне нужно, а что - нет, я как бы в состоянии сама это определить, не пять лет. — Твое право, не буду переубеждать, все равно не выйдет. — Вот и умничка, посиди и поешь молча — последнее слово Гертрауд особо акцентировала, чтобы дать понять ему, что слышать его вопросов, а тем более советов она более не желает. Воспоминания о прошедшем дне вновь нахлынули и заполонили весь ее разум, заставляя Гертрауд вновь и вновь обдумывать все сказанное ей и услышанное в ответ. Она помнила каждое словечко, каждую эмоцию, каждую секунду вчерашнего вечера. Где-то с час она снова анализировала каждое предложение, каждую интонацию того разговора, и с удивлением для себя открывала новые и новые мысли и идеи, ранее не приходившие к ней в голову. Она еще не знала, чего ей стоит ожидать от сегодняшнего разговора, однако в душе ее родилось сомнение, или же даже страх того, что этим вечером, в пятом часу все будет совсем по-иному, что все, так тщательно продуманное и представленное ей окажется лишь пустой фантазией, родившейся в больном и измученном разуме от уныния, в попытке найти хоть малейший лучик надежды, построить хоть маленькую иллюзию внимания или счастья. Страх того, что сегодня советский лидер не будет таким же вежливым и спокойным, а напротив, покажет себя совершенно с иной стороны - жестокой и холодной, проедал мозг Гертрауд подобно насекомым, проедающим плоды сладких деревьев, ведь Иосиф Сталин оказался единственным, кто отнесся к ней гуманным и человечным образом, тем самым подарив ей великое удовольствие, хоть и жившее лишь в ее душе. «Как же не хочется, чтобы и это оказалось еще одной пустой иллюзией, вновь затуманившей мой разум, чтобы хоть кто-то здесь оказался настоящим человеком, способным относиться по-человечески даже к такой вши, как я. Вдруг это все - лишь мои никчемные додумки, не имеющие ничего общего с реальностью? Вероятно, но даже если это останется сладкой фантазией - то я хочу прожить в ней до самого суда, до самой смерти! Даже когда шея моя окажется в петле, до тех пор, пока я окончательно не умру, я сохраню веру в то, что он - гуманен и добр, как бы то ни было на самом деле. Но как он вчера выразился...«ваш характер весьма сносный», он не принял меня за психа, убившего миллионы людей ни за что. Хотя, может это был своего рода такой маневр, ловушка, чтобы дать мне ложную надежду на что-то светлое в будущем? А может я настолько больна, что сейчас лежу и думаю о том, что победитель и, по сути, идейный враг хорошо ко мне относится? Бред сумасшедшего! Тогда пускай эта ахинея так же останется только моей, к черту Генриху об этом знать, и так несет чушь целыми днями, не буду давать ему поле для новых размышлений, молчит - и слава Богу». Несмотря на некую опаску и страх, Гитлер все же с чрезвычайным нетерпением ждала пятого часа, чтобы либо оправдать, либо разрушить свои ожидания. Взглянув на часы, показывавшие без двадцати одиннадцать, она подумала, что ей стоит занять себя чем-нибудь еще, дабы отвлечься от назойливых мыслей. Решив, что единственным местом, где она могла бы обнаружить что-либо интересное оставался дальний угол камеры, в котором, как ей показалось, что-то лежало. И действительно: дойдя до туда, она обнаружила изрядно потрепанную и местами даже надорваную библию, покрытую пылью и паутиной, но со все еще читаемым текстом. «Идеально — подумала она — как раз то, чем я могу себя занять». Забравшись на матрас, она, предварительно стряхнув всю пыль и паутину, раскрыла книгу, которая, как оказалось, была написана на латыни (которой, к слову, Гертрауд весьма неплохо владела), и принялась читать. Генрих, все это время с интересом наблюдавший за ней, все же не выдержал и поинтересовался: — Что, решила ангелам помолиться? — Писание почитаю, может, осознание какое придет. — А можешь мне тоже почитать? А то так и повеситься со скуки недолго. — Книга на латыни — как бы уточняя серьезность его просьбы произнесла Гитлер. — Ну и ладно, мне все равно интересно. — Хорошо, тогда слушай. Женщина начала читать священную книгу на латинском языке вслух, что привлекло немалое внимание охранников, стоявших неподалеку. Однако запретить ей это делать никто не мог, ведь в уставе ничего не говорилось насчет чтения Библии, тем более на латыни. Постояв несколько минут, они вновь вернулись на свои посты, и более к ним не подходили. Тем не менее, услышавший это уже знакомый нам Рыбков с чрезвычайно удивленным лицом подошел сначалак камере, а потом и к солдатам на посту. — Они там что, сатану вызывают? — с пренебрежением в голосе спросил он. — Понятия не имеем, товарищ капитан — четко и синхронно ответили солдаты. — Запретить это нужно, немедленно! — Но в уставе ничего об этом не говорится, так что у нас нет никакой причины для запрета. — Полагаю, в этот раз вы показываете мне, что мозг у вас все же есть, и оказываетесь правы, я не могу идти против устава в открытую, мне и так уже грозят отставкой, какая-то тварь же настучала Сталину...— последние слова были произнесены им шепотом, но как только он, весьма озадаченный и задумавшийся, направился в свой кабинет, солдаты переглянулись. Им было невдомек, о чем идет речь, но оба поняли, что Рыбкову грозят большие неприятности, если он не прекратит самовольничать на месте и пользоваться своим служебным положением, о бесчинствах которого знали только несколько лиц, кем именно были эти «лица» - знал только сам Рыбков. Теперь же кто-то доложил генсеку о его пытках, возможно, именно кто-то из его приближенных оказался доносчиком на своего капитана. В то время как солдаты размышляли о том, кто же совершил донос на Рыбкова, Гертрауд продолжала с чувством читать страницы Библии, считая, что этим действием она может хоть немного приблизиться к Богу, или хотя бы от него не отдалиться еще больше. Прочитав порядка семидесяти страниц, она вдруг отложила книгу, и впервые сама захотела обсудить что-то с Генрихом, чему тот, конечно же, оказался несказанно рад. — Вот видишь, в любой ситуации всегда будет две стороны, «за» и «против», «Pro et Contra», так сказать. Всегда найдутся те, кто будет тебя обвинять, часто их бывает даже больше, но будут и те, кто всеми силами попытается защитить тебя. Бог всегда пошлет того, кто выведет тебя из тьмы и поможет спастись, хоть ты сначала и не осознаешь этого. — Как Моисей вывел евреев из Египта? — Да, именно так. Поначалу они противились, и даже разбили первые скрижали, но Господь милостив, и даровал им вторые, ведь он прощает каждого, кто искренне кается в согрешенном. Он жаловал народу вторые скрижали, как бы давая им второй шанс. Это же аллегория, иносказание такое выходит. — Ага...как думаешь, а нам дадут этот «второй шанс»? — Смотря кто: если Бог - осмелюсь предположить, что да, но для этого сейчас нам нужно целыми днями молиться, а если победители - то вряд ли, в любом случае нас убьют, уничтожат, сотрут о нас все данные и воспоминания, мы же противники, это ведь так очевидно, Генрих. — Но...ведь если есть Contra, значит должно быть и Pro, ты же сама об этом говорила. Если это не так - то вся твоя теория рушится, ведь «за» не может существовать без «против», как и наоборот, на этом и строится вся гармония. — Пойми, бывают случаи, в которых нет этой самой гармонии, и моя теория о Pro и Contra является бессмысленной. К великой печали, это - наше с тобой настоящее положение, здесь нет ни капли гармонии. Есть победитель, есть побежденный, и других вариантов быть не может. — Но...— Генрих хотел было что-то сказать, но более не находил слов для описания собственных мыслей. Это стало первым случаем, когда ему самому так захотелось помолчать и разложить все по полочкам. Гертрауд тоже решила взять небольшую паузу, и вновь принялась рассматривать потолок. Все смешалось в ее голове, теории и воспоминания, казалось, сливались в одно целое, окончательно лишая женщину сил и способности здраво рассуждать, отчего она снова отключилась. Такое регулярно с ней случалось: из-за нехватки сил ей часто хотелось спать, а теперь, когда она третьего дня ничего не ела, и подавно. Проспав несколько часов, ее разбудил металлический удар, брякнувшие ключи, отпирающие железную дверь, оповестили Гертрау о том, что пришло время допроса, того самого, которого она с великим страхом ожидала. «Пятый час — испуганно осознала она — конечно же! Как я могла проспать время?» Увидев солдат, женщина тут же попыталась встать сама, что в целом у нее вполне даже получилось, но уже спустя секунды в ее глазах потемнело, так, что видеть что-либо перед собой ей уже не представлялось возможным, однако ей удалось устоять на ногах, и даже сделать несколько шагов в сторону офицеров, которые тут же схватили ее за руки и потащили в сторону камеры. Гитлер на выходе обернулась на Генриха, которому, казалось, и вовсе не было никакого дела до происходящего, а лишь спокойно спящего, отвернувшись лицом к стене. «Дрыхнет, пес, хоть бы не помер до моего возвращения» — с некоторым раздражением мысленно проговорила Гертрауд. Минуя темный серый коридор, она вновь думала об одном: то отношение к ней - правда или иллюзия? Будет ли сегодня все так же, или станет хуже? Решив оставить рассуждения, она решила просто отдаться судьбе, «чему быть - того не миновать». «К черту философию, только себя же путаю, что будет - то будет, не стану тешить себя пустыми надеждами, главное - самой себя в руках держать, и не поддаваться на провокации, хотя...в моем случае это очень тяжело - не поддаваться такому властному человеку». Снова толчок, буквально закидывавший ее в камеру, скрежет двери, минутная тишина. — Добрый вечер, фрау цу Ранцау, очень рад вас снова видеть. — Добрый вечер, Kamerad [товарищ]. — Присаживайтесь, я вас жду. Сегодня идти ей было немного проще, но все же Иосиф решил помочь ей сразу, не дожидаясь ее падения. Изначально она старалась не смотреть на него, дабы не смущаться от одного лишь его вида, но почувствовав его крепкие руки на своем плече и талии, ей вновь стало до жути неловко за свое положение. Гертрауд ощутила, как румянец смущения разливался по ее бледной коже, отчего сконфузилась еще больше Присев на стул, ей все же пришлось взглянуть на вождя, который в тот момент слегка озабоченно осматривал ее с ног до головы. — Что-то вы бледна сегодня, все в порядке? — Да, я...всегда такая, спасибо, что спросили. — И все же сегодня вы бледнее, чем обычно, — настойчиво продолжал он — солдаты доложили мне, что вы уж третьего дня как ничего не ели, с чем это связано? — Не имею желания, ничего более, зато Генрих Гиммлер просто в восторге от вашей еды, за двоих ест на ура. — Он отнимает вашу еду? — Вовсе нет, я сама ему отдаю. — Но все же это не дело, вам так и жизнь кончить недолго, а я не хочу, чтобы вы так рано умерли. С этими словами он достал из ящика стола курицу на тарелке, и с легкой улыбкой пододвинул ее к Гертрауд. — Я не могу допустить того, чтобы вы здесь голодали, поэтому все же поешьте. Хотевшая было поспорить, она не смогла сказать ни слова против него, ведь его голос, слегка жесткий, но очень спокойный, заставлял ее полностью подчиняться советскому лидеру. Дрожащими руками она взяла вилку, и с видимым усилием начала кромсать курицу на тарелке, постепенно съедая все оторванные куски. Закончив трапезу, Гертрауд отодвинула тарелку, и не знала, как поступить дальше. — Спасибо вам.. — Не за что. Вчера вы начали рассказывать мне о том, что же привело вас к национализму, и остановились на убийстве Фредерики. Что было дальше? — Ах да. Несколько минут после последнего выстрела вся деревня смотрела на меня, и только в тот момент я осознала, что же я натворила. Быстро спрятав пистолет обратно в карман, сначала я сделала пару робких шагов, а потом побежала через все поле, пытаясь скрыться от взглядов людей, которые, казалось, преследовали меня повсюду. Я поняла - нужно бежать из деревни прочь, ведь там мне жизни больше не было. Оставалось одно - взять хоть какие-то документы, и бежать, бежать, хоть бы и в Нюрнберг, хоть бы и пешком. В большом городе меня никто бы не знал. Добежав по задворкам до дома, я хотела уже хватать вещи, но отец преградил мне путь, сказав, что больше он не признает меня своей дочерью, назвал меня отродьем и убийцей, и выгнал. Без денег, без документов. Единственные сто марок, что откуда-то у меня были, могли мне дать хоть какую-то дорогу в Нюрнберг. И я пошла. Через поле, лес и дорогу, порой ловя какие-то попутки, за три дня я добралась до города. Удивительно, как я вообще выжила, и никакие разбойники или воры не убили меня по дороге. По пути я смогла придумать себе легенду о том, что документы у меня украли, а зовут меня как раз таки Гертрауд фон Гитлер, и проверить это не представлялось возможным. Имя Гертрауд мне просто нравилось, да и Рихард иногда в шутку так называл меня, ведь считал, что если бы я была берлинкой - то меня бы звали именно так. Так звали когда-то дочь Отто фон Бисмарка, которая после его смерти пропала вместе с матерью и братом. К слову, мы часто так фантазировали, «если бы мы были берлинцами». В первый же день я нашла старое заброшенное здание, в нем и поселилась. Днями напролет я шастала по городу, жители которого то и дело оборачивались на меня. Конечно, чтобы ребенок лет тринадцати целыми днями в одиночку шатался по городу - явление далеко не частое, по крайней мере, так было тогда. Через неделю подобной жизни меня все же поймали полицаи, точнее, один полицай, молодой парень, выглядевший лет так на двадцать пять, довольно высокий, около 180 см ростом, с русыми волосами и зелеными глазами. Как я и могла предположить, он сразу же спросил, кто я такая и где мои родители. Я тут же принялась в красках рассказывать ему свою «легенду», но по его лицу было ясно видно - звучало это вовсе не убедительно и не правдоподобно. В итоге я попросту сдалась, и спросила его, поведет ли он меня в участок, если я расскажу ему правду? Получив отрицательный ответ, я почему-то доверилась ему и повела его в свое «убежище», чтобы там наглядно все ему рассказать и показать. Доведя до нужного места, я изложила все, как было, и к великому моему удивлению, он даже сочувствовал мне. Позже этот человек еще не раз помогал мне, и имя его - Гюнтер Фридрих Меллендоф, тот самый штандартенфюрер. Действительно, никто об этом не узнал, но тогда он предложил мне одну штуку, которая на тот момент чрезвычайно меня заинтересовала: — Послушай, как я понял, ты мечтаешь сражаться и быть солдатом, я прав? — Абсолютно точно, но это же невозможно. — Ну почему же...в Нюрнберге есть престижная военная академия, я сам являюсь ее выпускником, и, если ты конечно захочешь, я могу попробовать договориться и...пристроить тебя туда. — А тот факт, что я девушка, никак не помешает? — Если хочешь искренне - не помешает. Действительно, он сумел договориться, и меня взяли в академию. Поначалу было нереально тяжело, мне приходилось работать больше всех, дабы поравняться с парнями по уровню подготовки, в чем Гюнтер мне очень сильно помогал. Сначала меня не сильно любили, но позже я смогла там даже завоевать авторитет, и к концу пятого года уже большинство ребят поддерживало меня, у нас была даже своя команда, мы были настоящими друзьями. К сожалению, потом мне пришлось уволиться оттуда ввиду некоторых обстоятельств, но я даже успела поучить там молодняк, когда получила звание роттенфюрера. — Честно говоря, я не думал, что вы имеете военное образование — искренне удивился генсек. — Да уж, никто не верил с первого раза, у них это не укладывалось в голове, что девушка тоже может воевать. — Но откуда в вас такая любовь к военному делу? — Честно говоря, не знаю, меня всегда тошнило от этих женских штучек, от их манерности и обидчивости, порой от слишком длинных и пустых разговоров. Я любила прямолинейность и строгость, ничего более. Собственно, сейчас мы имеем то же самое. Лишь попав в казарму я почувствовала себя дома, и стрелять мне было куда более по душе, чем краситься и наряжаться. — На самом деле это весьма похвально, что вы имеете выдержку и стойкость и умеете вести диалог на равных. — Благодарю вас. — Вчера вы проповедовали мне о том, что за все отношения нужно платить, но сейчас вы подтверждаете полностью обратное примером из собственной жизни. Или ваша дружба в казарме так же оплачивалась? «Чертов психолог!» — Вовсе нет, я говорила об отношениях, о любви, а не о дружбе. Дружбой ты никому еще ничем не обязан, а в любви обязан. Обязан платить за то, чтобы человек оставался с тобой. — Как я говорил раннее, в этом вопросе я имею совсем иную точку зрения. Это использование, а не любовь. Вы будете нужны, удобны, практичны, полезны - сколь угодно подбери эпитетов, но не любимы. — Вот именно... я всегда была лишь удобной... — чуть ли не со слезами прошептала Гертрауд — Я всегда стремилась стать удобной, чтобы человек остался со мной, хоть немного времени бы провел со мной, хоть бы... немного... но все равно они бросали, обещали и бросали, лгали и бросали, обнимали и бросали, бросали, бросали! — с каждым словом гнев в ее голосе только нарастал, будто бы вода закипала в ней с каждой секундой, вот-вот готовая выплеснуться за края. И вот, чаша переполнилась. После почти что крика резко повисла звенящая тишина. Гитлер в бессилии опустила голову, и капли слез потекли по ее щекам, а прерывистое дыхание лишь делало ее вид еще беспомощней. Лишь звон в голове, кроме него Гертрауд в тот момент не слышала ничего. «Опять я повела себя, как ничтожество, как вошь, не способная даже сдержать эмоций! Опять поддалась, повелась, доверилась, и снова получила! Что он теперь скажет, и да-а, того хуже, что подумает? Он же вежливый, он не скажет, но в душе я стану для него дрожащим ничтожеством, ни на что не способной тварью... Зачем ему все это было знать, а? Зачем!? Ну и черт с ним, теперь-то ему все известно, но он не должен был видеть меня такой! Где же тот сильный лидер, с выдержкой, со стойкостью, где он? Есть только никчемное насекомое, что сидит и плачет, плачет перед своим врагом, тем самым еще и еще раз доказывая свою ничтожность. Я вновь повела себя, как тряпка, и окончательно в этом убедилась. Вот и все, сильная Гитлер мертва, осталась лишь слабачка цу Ранцау, та, от которой я всегда пыталась избавиться, искоренить ее, вновь заняла место сильной. Позор, Мария, полный провал...».