Подноготная преступления

В этот момент Гертрауд хотелось перестать существовать, ненависть к себе переполняла все ее нутро. Только что она уничтожила всю ту иллюзию, что так старательно строила на протяжении многих лет - иллюзию силы, выносливости и равнодушия. Разрыдавшись перед тем, перед кем ей особенно хотелось казаться несгибаемой, она окончательно убедила себя в том, что ничего из себя не представляет. Но еще больше ее волновало то, что о ней теперь думает Сталин. — Ну, что вы теперь-то скажете, а? — все еще дрожащим голосом начала она — Считаете ли вы теперь меня ничтожеством и тварью? Вот и правильно, так оно и есть... Сильный человек не стал бы показывать всего того, что чувствует, согласны? Ответьте же, согласны, да? — и новый приступ эмоций охватил ее разум, тех эмоций, которые она сдерживала столько времени. В одно мнгновение она словно возненавидела и его, и весь мир, и ненависть вновь захлестнула ее сознание. «Все было предрешено, на что я надеялась? На жалость? На доброту? На умиление его ко мне? Опять дьявол мозг затуманил, ну и к черту! К черту все бытие, суждено умереть - пусть так! Он развернется, уйдет и забудет, кому я тут нужна? Полупомешанная нацистка, которой лишь в гробу и место. О, Святая Мария, неужто это и есть искупление грехов? А может оно и хорошо-то, пострадать, страдание будет мне карой. Об одном беспокоюсь: что люди-то подумают? Возможно, оно и неуместно теперь о мнении общественном размышлять, да об этом лишь и мыслю. Ну, Господь с ним, с этим мнением, больше я ничего не в силах изменить». В ту же минуту Гертрауд ощутила теплое дыхание на своей шее, и почувствовала, как сильные руки генерального секретаря легли на ее плечи. — Опять же вынужден буду с вами не согласиться — все тем же уверенным и спокойным голосом, способным оказывать колоссальное влияние на нее, продолжал он. — Я вовсе не считал и не считаю вас «тварью» или «ничтожеством», как вы посмели выразиться. И то, что вы испытываете эмоции - это абсолютно нормально, ведь вы же человек, такой же человек, как и все остальные, а всем, без исключения всем людям характерно испытывать эмоции, порой негативные. Чувства - не показатель слабости или чего-либо еще, поймите это. И я больше чем уверен, что на самом деле вы - очень хороший человек, просто ошиблись путем, приняли не ту сторону. Но тот факт, что вы смогли признать свое поражение делает вас лишь сильнее в глазах окружающих, в том числе и в моих. Несомненно, вы сильный человек и сильная женщина, весьма образованная и выносливая, что так же является очень важными показателями. Так что не смейте больше высказываться о себе в подобном тоне — весьма серьезно завершил он. Кончив свою речь, он, по всей видимости, уже собирался уходить, но все же осмелившаяся Гитлер положила свою руку на его, как бы прося его остаться с ней. — Простите, госпожа Гитлер, но сейчас я должен идти. — с этими словами он довольно резко выдернул свою руку из ее руки, надел фуражку и уже направился к выходу, как услышал томный вздох Гертрауд, что заставило его еще раз обернуться в ее сторону. Иосиф увидел, что она по-прежнему сидела в той же позе, даже руки ее все еще оставались у плеча. Ее взгляд был устремлен вникуда, пустые и влажные от слез глаза, казалось, вовсе не видели ничего перед собой, а смотрели как бы сквозь него, и сквозь все, что было в камере. — Я вновь оказалась права — каким-то удрученным голосом произнесла Гертрауд — все мои теории оправдываются. Значит, я еще не настолько сумасшедшая, так ведь? Вы полагаете, что я просто помешанная психопатка с манией величия - пусть оно и так, но это еще не значит, что я полная идиотка. Я часто рассуждаю обо всем, что происходит вокруг, строю различные теории - мне это доставляет удовольствие. Часто они бывают философскими или психологическими, порой даже религиозными - и все кажутся несбыточными. Но тем не менее, зачастую самая несбыточная или фантастическая теория оказывается истинной. Давеча я обдумывала один интереснейший вопрос: всегда ли есть обвинение и оправдание? Из этой мысли и родилась моя новая теория «Pro et Contra», так я ее назвала — на секунду она замолчала, подняла голову на Сталина и как бы задумавшись, произнесла, — Ну что же вы, присаживайтесь, думаю, что если сейчас не открою вам свою теорию, то так и не пойму: псих я или человек? Прошу, присядьте! Колебавшись где-то с минуту, Иосиф все же решил, что отчет о проведенных работах, который, к слову, должен был отдавать небезызвестный нам капитан Рыбков, может и подождать. Теперь то ли из уважения, то ли из банального любопытства ему захотелось услышать эту теорию. — Конечно. Полагаю, ваша теория будет весьма занимательной — уверенно произнес он, и быстро сняв фуражку, присел обратно на свое место. — Что же, излагайте. — Благодарю вас. Суть моей теории заключается в том, что в любой ситуации есть две стороны: сторона обвинения и сторона защиты. Одна сторона всегда будет за вас, другая - против. Это кажется настолько банальным и известным всем, что никто об этом никогда и не задумывается. Пускай на уровне того же трибунала это ясно и без теорий, но что вы скажете о том, что «стороной обвинения» и «стороной защиты» можно так же назвать Рай и Ад? Бог - главный адвокат, Сатана - обвинитель. Исходя из описанного во всех священных книгах Бог милостив, и всегда дает второй шанс, даже самому последнему грешнику, главное - чтобы тот покаялся всей своей душой, и искренне уверовал в него. Но всегда есть обратная сторона - сторона искушения, соблазнов и разврата. Порой преступление кажется более соблазнительным, возбуждающим и сладким, ведь тогда ты хоть на время можешь получить удовольствие, удовлетворить свои моральные потребности, чаще всего ценой жизней других людей, а может быть даже и собственной. Мы жертвуем собственной жизнью земной, и что того хуже, жизнью загробной, вечной, ради временного удовлетворения здесь, на земле. Ради красивой, но хрупкой иллюзии, мыльного пузыря, который лопается в один момент. И вот у тебя нет ничего: ни денег, ни имущества, ни друзей, ни признания и известности, а главное - нет души, ибо давно почернела она и замаралась грехом. Ты и сам не замечаешь, как пачкаешь свои руки в крови, как в порыве дьявольском поднимаешь руку на брата своего - подобно Каину, что из зависти убил Авеля, и пытавшегося отмыть кровь с рук своих в реке, но Бог все видит, нам не скрыться от его глаз. Он видит и добро, и зло, так что любой, даже малейший, даже самый сокровенный поступок не окажется незамеченным. Однажды довелось мне вести беседу с одним весьма уж пожилым монахом, старым римским епископом, когда посещала я Италию. В тот день решила я посетить латинскую мессу в Ватикане, а после того осталась я поговорить с монашком, ибо давно мучал меня ряд вопросов религиозного характера. На тот момент имела я иную теорию, о том, что люди не любят свободу, она им чужда. И что лишь группа других людей способна управлять всей остальной массой, позволять или запрещать ей совершать или не совершать те или иные поступки, тем самым забирая все их грехи на себя, как бы сыграть роль великих отцов, спасших простолюдин от собственной свободы. Только представьте: миллионы людей живут счастливой жизнью, зная, что за ними следят и не дадут им права ошибиться, просто не предоставляя права выбора, и так же зная, что все их грехи уже забраны и вымолены, и только несколько тысяч будут страдать за те счастливые миллионы. Как думаете, оно того стоит? Конечно стоит. Тогда бы не было ни войн, ни столкновений, ни кризисов - ничего бы этого не было, ведь всей планетой управляли бы одни и те же люди. Может, даже и государств бы не существовало - была бы одна единая страна, так сказать, началась бы эпоха мировой глобализации. Но для начала стоило бы рассказать людям о том, что свобода и демократия вредны, и даже более скажу, опасны для них же самих. Большинство придут сами: они боятся этой свободы, она страшит их пуще смерти, ибо ясно им, что свобода равносильна погибели. И тогда придут они к тем праведникам, и скажут им: «заберите у нас нашу свободу и управляйте нами, ибо не можем мы жить самостоятельно, нужен нам наставник, лидер и руководитель». А мы - добрые наставники, что всегда помогут и искупят, конечно же примем этих людей, и скажем: «вы будете жить хорошо и в достатке, не отказывая себе ни в чем, но под нашим жестким руководством», и ответят они: «конечно, станьте нам хозяевами». И так будет со всеми, ибо чужда всем демократия, лишь тоталитаризм способен построить общество, готовое к работе и борьбе за собственное право, довольное и добровольно отдающее свою свободу. К слову, именно эту идею я тогда описывала в книге «Mein Kampf», о которой вы, возможно, слышали раннее. — Да, и полагаю, что именно эти суждения легли в основу вашего режима в Третьем Рейхе. Вы решили взять на себя роль «мессии», спасущего людей от собственной свободы. Но вы же понимаете, что все то, о чем вы говорите - действительно иллюзия, которая в один момент рухнет? — Понимаю. Как вы уже могли понять, все время я старалась построить для себя какую-то иллюзию, иллюзию довольства, удовлетворенности и полноты жизни, но вы правы - эти красивые пейзажи постоянно обрушивались, и реальность представлялась самым неожиданнейшим и наинеприятнейшим образом. В какой-то момент я решила, что никогда не получу лучшей реальности, по крайней мере, для себя самой, так что твердо приняла, что моя собственная, личная жизнь станет моей иллюзией, той иллюзией, которую захочу и создам я, и все в ней будет хорошо. Для страны я смогла создать хорошую реальность - не иллюзионную, а материальную, но вот для себя, увы, так и не сумела. Каждый божий день, приходя домой, я вновь и вновь ощущала, как все мои мечты рушились, не успевая даже начать строиться. В конце концов я бросила это дело, и стала тем, кем стала. Но вот сейчас я снова создала себе очередную иллюзию, и вновь она рушится на моих глазах. — Но... о чем вы сейчас говорите? О какой иллюзии идет речь? — озадаченно спросил Сталин. Он был поражен глубиной ее размышлений. Теория же ее казалась ему чрезвычайно интересной и необычной, так что разговор был ему весьма приятен. — Я об отношении. И о Pro et Contra. Ведь если вы все - сторона обвинения, значит, должна быть и сторона защиты, так ведь? — Следуя вашей теории - так. — Вот, это, так сказать, гармония выходит, но... поймите, не везде и не всегда эта самая гармония имеет право на существование. Бывают случаи, когда гармонии попросту нет места, как, например, в моем положении. Я открыто говорю об этом: я в том положении нахожусь, что оправдывать меня некому, да и не за что, а вот обвинений - предостаточно! В таких ситуациях моя теория попросту не работает, а рушится вместе со всеми иллюзиями и розовыми мечтами. А теперь я вам вот какое словечко скажу: когда я впервые увидела вас здесь, то подумала, что вы уж и пожестче Рыбкова-то будете, и что окончательно добьете меня вместе с мечтами и теориями, но вы оказались гуманнее. Вы вышли самым человечным из всех, кого я встречала, и, как это ни странно, вы вызвали у меня откровенный интерес и даже какое-то... гм... доверие? Да, я доверяю вам. Можете пользоваться этим, все равно в моем сознании вы останетесь гуманным и честным, как никто другой. Не сочтите за лесть, я человек максимально прямолинейный: что думаю - то и излагаю. Теперь, когда вы услышали мою теорию, ответьте же мне на вопрос: псих я или нет? Человек я или насекомое? Имею я право или нет? — Могу сказать, что ваше суждение является весьма даже занимательным и глубоким, психи так не рассуждают, значит, вы точно не псих. Вы однозначно человек, умный человек, имеющий право на ошибку и на осознание. Проблема-то состоит лишь в том, что эта ваша ошибка повлекла за собой смерть миллионов, и, как вы сказали раннее, теперь вы же и заплатите жизнью за свою ошибку, и ответите на суде. — Но имеем ли мы право судить себе подобных? Имеет ли человек возможность судить человека? Это тоже часть моей теории. Когда судья сам не осознает, что он - такой же преступник и грешник, как и осужденный, а может даже и больший. Что тот, кто перед ним стоит - по сути, равный ему человек. И что возможно именно из-за него преступник стал преступником. Теперь он должен сделать выбор: поступать по совести или по закону. Если поступит по совести - вероятнее всего, упадет в глазах общества, ведь сможет спасти раскаявшегося узника, поступит же по закону - общественность сочтет его за героя, что убил опасного злодея, но сам же он до конца жизни будет нести этот камень в своей душе, ну, что не по совести рассудил. И в этом есть главный вопрос: кто судьи в нашем мире? Не найдя, что ответить, Иосиф просто промолчал, как бы по-новому взглянув на Гертрауд. Теперь он видел в ней больше светского собеседника, нежели заключенную. — Ну так что? Кто же судьи? Не знаете? Правильно. Потому что один Бог нам всем судья, только он безгрешен и мудр, и рассудит по справедливости. А все земное «правосудие» лишь один большой театр, таково мое мнение. — Повторюсь, госпожа Гитлер, что ваши мысли весьма интересны, но сейчас я действительно должен быть в другом месте. Завтра же, как обычно, в пятом часу, я снова буду ждать вас, а теперь отправляйтесь обратно и отдохните. И запомните: вы - не насекомое и не тварь, и не думайте о себе в таком ключе. Теперь же - хорошего вам вечера, Гертрауд, до завтра. Направляясь к выходу, он еще раз дотронулся до ее плеча рукой, как бы подтверждая свои мирные намерения. Выйдя из камеры, он прямо направился к своему временному кабинету, по пути встретив уже изрядно понервничавшего Рыбкова, который, казалось, очень уж сильно чего-то боялся. Завидев Сталина, он тут же кинулся к нему с самым покорным и обеспокоенным видом. — Добрый вечер, товарищ Сталин, я отчет составил по проделанной работе, изволите доложить? — как-то скомканно проговорил Рыбков. — Завтра — очень жестко и сухо ответил он. Сейчас Иосифа занимали совсем иные мысли, и ни до самого Рыбкова, ни до его отчета ему не было никакого дела. — Так точно, извините за беспокойство — коротко промямлил капитан, и быстро шнырнул обратно в свой кабинет. «И все-таки она весьма образована, и вовсе не глупа. Более того, она действительно задумывается о том, о чем мало кто поразмыслит. В наши дни все пекутся лишь о своем состоянии материальном, она же размышляет о чем-то высшем. Но вот ее иллюзии... Гитлер всю свою жизнь построила как иллюзию, и теперь, видимо, уже не представляет себе другую реальность. Сегодня я увидел две ее стороны: рассудительную и мудрую, и... беззащитную и обозленную. Думаю, что в ней давно уже закипала эта злость и ненависть. Она плакала. Полагаю, что такое бывает нечасто. А может, об этом просто никто никогда не знал, о том, сколько слез она проливала в одиночестве. Это же ведь была красивая картинка, а что стоит за ней - а кого это волнует? Меня. Черт, теперь мне кажется, что меня это волнует. Нет, не волнует и не может волновать, она мне - никто, даже больше, чем никто. Она считает меня гуманным и хорошим? Из-за чего? Она говорила об этом с такими честными глазами... не думаю, что это было лестью. Ну уж нет, я не имею права думать о ней, по ее вине погиб Яков! Если бы не ее лагеря - он был бы жив, так что я тоже ненавижу ее. Но она сама себя ненавидит еще больше, больше меня, больше всего мира вместе взятого... Потому что она умная? Нет, потому что она... я даже не понимаю, какая она, но она отличается даже от своих соратников, она - лидер, и сломленный герой. Да, именно герой! Герой, которому внушали, что он никчемен, и он сам поверил в это настолько, что начал доказывать всему миру обратное, и сделался злодеем. Она заигралась, и видимо, теперь осознает это сама. К черту эти пустые размышления, лучше заняться насущными проблемами». В это время Гертрауд уже вернулась в свою камеру, и тут же была обсыпана расспросами Генриха. — Гертрауд, ты живая! — чуть ли не со слезами встретил ее Гиммлер. — А ты на что надеялся? — Я проснулся, увидел, что тебя нет, только Библия, и все. Я подумал, что тебя уже повесили, и испугался. — А вот спать меньше надо, а то и впрямь собственные похороны проспишь. С этими словами Гитлер завалилась на матрас, закрыла глаза и продолжила рассуждать. Собственно, делать ей было больше нечего, кроме того, как рассуждать. Долго обдумывала она все произошедшее сегодня, и даже не могла дать оценки прошедшей беседе. Ей было жутко неудобно за свои эмоции, но одно облегчало ее мысли - Иосиф Сталин, каким бы он ни был на самом деле, с ней хотя бы делал вид, что хорошо к ней относится и интересуется ее мыслями. Ей было этого достаточно, достаточно для еще одной иллюзии, которую она себе построила. Гертрауд прекрасно осознавала, что это все - лишь ее мечты, не имеющие ничего общего с реальностью, но она искренне хотела прожить в этой фантазии до конца своих дней. Не стану излагать всех ее мыслей в ту ночь, ибо было их чрезвычайно много, однако уснуть она смогла лишь в четвертом часу, когда на горизонте уж забрезжил рассвет. «Еще один день, который несомненно будет проведен ровно так же бесполезно и ничтожно, как и все остальные. Удачи, Мария, иллюзии строить хорошо, правда?».