Подноготная преступления

«Еще один допрос..точнее, беседа. А что, мне это даже нравится: хоть с кем-то умным побеседовать можно, а не то и со скуки помереть недолго. Пока все идет очень даже хорошо, он такой приветливый и вежливый, что разговоры с ним - просто рай для моего сознания. Похоже, он действительно меня понимает... или даже симпатизирует мне? Ха, ну это уж точно иллюзия, это я-то загнула уже сильно, но вот доброта его - это факт, как говорится, медицинский. Полагаю, что вскоре я действительно смогу доверить и открыть ему все свои мысли, и даже о том рассказать ему смогу - он поймет, я уверена в этом. К слову об открытиях, он вроде как говорил, что он-то вовсе и не Сталин, а как-то совсем по-иному, просто все его почему-то так величают, Сталиным. Надо будет уточнить, ведь неудобно как-то, не знать о человеке столь важной детали. Гм, что-то долго мы уже идем... А? Куда это они меня ведут? Господи...». Пред ней предстали высокие стальные двери, запертрые на огромный засов. В коридоре было очень темно, так что Гертрауд не могла различить ничего, кроме самих дверей. Офицеры остановились, один другому что-то быстро шепнул, и тот куда-то удалился. Простояв в гробовой тишины минуты так три, вернулся ушедший солдат с ключами, открыл дверь, и они двинулись дальше. Было все так же темно и беззвучно, только ровные и синхронные шаги солдат эхом отдавались от высоких сводов старой тюрьмы. По пути им пришлось миновать еще штук шесть дверей, что немало изумляло Гитлер. «Я даже не знала, что здесь есть столько дверей» — пронеслось в ее голове. Внешне она была абсолютно спокойна, но душой чуяла, что вот-вот случится что-то неладное. Какая-то опасность подстерегала ее за одними из этих дверей. «Может, это заговор Рыбкова? Это его последний план, чтобы расправиться со мной раз и навсегда, не дожидаясь решения трибунала? Если это и так, то как он будет перед Сталиным оправдываться потом? Что он скажет? Сама повесилась? Чушь какая! Почему тут темно? Везде темно, нигде нет ни единой лампочки. С каких это пор я стала бояться темноты? А может совсем напротив, я всю жизнь прожила в темноте, так что теперь мои глаза попросту не привыкли видеть свет? Нет, тут явно что-то нечисто... о, господи милостивый, спаси и сохрани..im nomine Patris, et Filli, et Spiritus Sancti, amen.. [во имя отца, и сына, и святого духа, аминь]?» Офицеры вновь остановились, и один из них тихо произнес: — Передай верховному, что мы прибыли. — Так точно. «Верховному? Значит точно Рыбков...» — с некоторым даже ужасом сообразила Гертрауд. Брякнув ключами, офицер открыл дверь, и довольно приглушенный холодный свет, слегка отдававший какой-то зеленцой, осветил все помещение, к которому они так долго шли. Камера около пяти на семь метров с огромным столом посередине, той самой лампой, прикрученой почти что под самым потолком, и изрядно мигавшей, голые темно-зеленые стены, а на самой дальней из них были привинчены какие- то доски с торчавшими из них ржавыми гвоздями. Взгляд ее, наполненный невероятным ужасом, резко перескочил на стол, на котором лежала куча видов ножей и пил самых различных размеров и форм, а так же топоры, какие-то банки и бутылки с жидкостями, иглы, гвозди и проч., и проч. «Господи... это конец? Так мне суждено погибнуть? Неужели ты уже призываешь меня к себе, Господи? — отчаянно и слезно молилась в душе она — прости меня за все, искренне каюсь во всем содеянном... Милостивая Мария, спаси мою грешную душу!» В этот момент пред ней предстали четверо человек: три офицера НКВД и капитан Рыбков. «Так я и знала... подлец! Устроил тут тайную контору, и радуется небось сейчас.» — Вы не имеете права — в исступлении начала она — это противоречит всем уставам и принципам. — Ой, тебе ли теперь о правах тут кричать? Помолчи уж лучше, перед смертью не надышишься — с усмешкой ответил Рыбков. — Вы за это ответите, пусть я об этом уже и не узнаю, но вы ответите, слышите, ответите! Как у вас там говорят: Сталина на вас нет? — Почему же нет? Я тоже здесь — такой знакомый спокойный голос прозвучал откуда-то из тени. — Но... что вы творите... — с ужасом прошептала Гитлер. — Ты была так подавлена и доверчива, что я не мог бы не воспользоваться сим прекрасныи фактом. Ты показала мне всю свою подноготную, и я понял, что ты оказалась еще большей преступницей, чем я считал. Твои идиотские фантазии полностью затмили разум и способность здраво размышлять, так что узнать о тебе всю правду ни составило ни малейшего труда ни мне, ни моим офицерам. Трибунал уже все решил, это стало известно еще в сорок пятом году, а весь этот затяжной процесс - это, как ты сама сказала, лишь театр, видимость. Теперь тебя ждет казнь, но особо жестокая, особенная, «фюрерская смерть», так сказать. И... раз уж ты так мне доверяешь, то тогда я лично и покончу с твоей никчемной жизнью раз и навсегда. Мнгновение, и ее руки были прицеплены железными оковами к гвоздям, вариантов спастись не было. Слышала она лишь, как звенели друг о друга ножи, и как точа их, издавая тем самым принеприятнейший звук, к ней приближался Иосиф. Теперь его глаза были еще темнее, а взор выражал некую надменность и великую хитрость. — Ну что же, Гитлер капут? — с усмешкой произнес он. — Nein... Крик, темнота, и в этот момент Гертрауд проснулась. Отдышавшись и убедившись в том, что это все же был сон, она обратила внимание, что тот противный скрежет продолжался и наяву. Обернувшись в сторону своего сокамерника, она увидела его, скрипевшего вилкой по тарелке. — Ты идиот? Прекрати! — яростно закричала она. — Господь с тобой, что ты орешь, как потерпевшая? — Такая бесовщина снилась, будто бы меня пытали и ножами Сталин резал. — Ага, а ты еще дней сорок, как Христос в пустыне не поешь, да о теориях своих порассуждай побольше, и не такая чертовщина приснится — вальяжно заметил Генрих — Времени-то уже одиннадцатый час пошел, а ты все сны свои смотришь. — Ох, Господи помилуй — быстро перекрестившись ответила Гитлер — Рыбков приходил? — Да, был тут около часа назад. Что-то о тебе спрашивал у солдат, что именно - без понятия, я русским не владею, в отличие от тебя. — Ясно, а тарелкой зачем скрипел? — Рыбкова прогонял. Он мне надоел, и я решил ему на нервы подействовать. И он ушел, не выдержав. — Ну, тогда молодец — с улыбкой сказала Гертрауд. После этого она вновь отвернулась к стене, и как бы она ни старалась перестать постоянно размышлять и анализировать абсолютно все происходящее вокруг нее, теории, старые и новые, по-прежнему брали верх над ее сознанием. Теперь к обыкновенным ее рассуждениям прибавился еще и этот сон. «Что бы это могло значить? Просто очередная ахинея, как выразился Генрих, «с голодухи» приснившаяся, или же это действительно что-то обозначает? Хотя что это может значить? С ума я схожу, вот что это значит! Он не может так поступить, он - гуманный, только если Рыбков, крыса эдакая, так поступит - то это да, этого ждать можно, но полагаю, что ему все же хватит разума хотя бы из собственной выгоды этого не совершать. Это ж надо такое вообразить: в подвале, с ножами и досками! Вздор какой, дьявольское напущение. А все же касаемо Pro et Contra: а что если товарищ Сталин и есть Pro в моем положении? Он единственный, кто поддерживает меня и ведет диалог, не пытает и не злится. Порой мне кажется, что он и вовсе меня не ненавидит, хотя это, скорее всего, уже лишь мои домыслы. Он вежливый и учтивый, теперь именно эти слова прочно связались у меня с ним. Очередная иллюзия, такая сладкая и красивая, и теперь наиболее привлекающая меня. Да-а, я проживу в ней до конца. Смогу ли я когда-нибудь открыть ему и эту иллюзию? Изложить все свои мысли о нем на чистоту? Поймет ли он меня? Только если перед судным днем, да и то не уверена... боюсь, что не смогу. А чего я страшусь? Не пугают меня больше удары, крики и наказания, довольно натерпелась этого в жизни, взгляда я его боюсь... этих темных глаз, способных разрушить все мое существо. Боюсь того, как он взглянет на меня после сего откровения, что скажет, как отреагирует в целом. Не поймет, уверена, не поймет. Усмехнется и уйдет. Оставлю при себе свои иллюзии, к черту им об этом знать. С другой стороны, он уже знает мое мнение на этот счет, сболтнула я лишнего вчера. Не следовало мне говорить об этом, себя лишь унижаю. Эх-х, бог с ним, сказала - сказала, ничего не поделаешь». С этими мыслями Гертрау вновь провалилась в сон, на сей раз бывший куда более спокойным. В это время капитан Рыбков, который столь переживал за свой отчет, направлялся с докладом к Сталину. Чрезвычайно взволнованный Рыбков собрал, казалось, все свои силы и волю для того, чтобы выступить достойно. Его репутация, что и так начинала рушиться, теперь была на кону. Вдохнув и выдохнув пару раз, он все же постучал в дверь, и получив положительный ответ, вошел в комнату. — Товарищ Сталин, добрый день, извольте выслушать доклад о проведенных в рамках ведения процесса Нюрнбергского военного трибунала работах. — он старался говорить уверенно, но легкая дрожь в голосе все же выдавала его. — Товарищ Рыбков? Что же вы так беспокоитесь? Из-за доклада ли? Или по той причине, что знает уж кошка, чье мясо-то съела, а? Капитан побледнел от страха, что все его бесчинства раскрыты, и теперь лично глава государства, столь серьезный и радикальный, будет отчитывать его. — Нет-нет, это вовсе не так, совсем не то, как вы это поняли...— совсем уж испуганно продолжил он. — Выходит, кошка все же не глупа, и раз оправдывается - значит, я как раз таки все правильно понял... — как бы сам с собой рассуждал Иосиф — ну что же, товарищ Рыбков, присаживайтесь. С трудом переставляя ватные от ужаса ноги, Рыбков все же дошел до стула, и буквально упал на него. — Ну что же, товарищ капитан, отчет-то о проведенных работах вы мне оставьте, но это сейчас не главное. Лучше вот что мне сейчас извольте объяснить: почему до меня доходят сведения, что по отданным вами приказам, да и что там уж таить, и вы лично проявляли особую жестокость по отношению к военнопленным? — Н-но... кто вам это сказал? Это все клевета... — Вас это волновать не должно, товарищ, я имею свои источники, которым я, честно признаюсь, почему-то доверяю куда больше, чем вам. Так что же, ответите ли вы на мой вопрос? Очевидно, он не нашелся, что ответить. Опустив голову, он просто сидел, понимая, что в лучшем случае его сейчас уволят, а в худшем - отправят на работы в Сибирь или попросту расстреляют. — Молчите? Нечем оппонировать, нечего сказать в собственную защиту? Тогда можете быть свободны. Вам уже найдена отличная замена, а вы будьте абсолютно ничем не обременены, только не удивляйтесь, когда вам придет повестка в суд. А это произойдет, неприменно произойдет, я вас уверяю, гражданин Рыбков. Вольны идти!

***

— Хей, Тойфель, хватит спать, сама же говорила, что «похороны собственные проспишь». До твоего допроса 20 минут осталось, вставай! Здесь следует пояснить, что во времена государственного переворота в Германии и прихода к власти собственно Гитлер и ее партии, имела она что-то наподобии партийной клички Тойфель, а в переводе с немецкого «der Teufel» означает «черт» или «дьявол». Нетрудно догадаться, за что она стала обладательницей столь «адской» клички. «20 минут? Ох... не дай Бог, чтобы сон реальностью обернулся — обеспокоенно подумала Гертрауд. — хотя в чем я усомнилась? Он гуманный и вежливый, я уже это усвоила.» Остаток времени они лишь изредка перекидывались какими-то формальными фразами, пока вновь не появились солдаты и не увели ее на новый допрос. «Он вежливый, он хороший, он учтивый, он гуманный... — скороговоркой повторяла она. Мысль о том, что он может убить ее, казалась ей попросту невозможной, так что она всеми силами старалась вытравить ее из своего сознания — Что я скажу ему сегодня? Продолжу излагать свои старые теории? А нужно ли ему это? Как он отнесется к этому? Или все же стоит мне открыть ему свои мысли прямо сегодня? Рано. Не смогу. Ха, ну и позор: человек, сумевший убивать миллионы и никогда никого не смущавшийся, вдруг боится сказать несколько слов, хороших слов о хорошем человеке. Потому что боится. Я боюсь, боюсь вновь увидеть его пронзающий взгляд, такой спокойный и вызывающий чрезвычайное доверие. Чего же я страшусь? До чего же я дошла, боюсь какого-то взгляда... Но это абсолютно особенный взгляд, я никогда раннее не встречала ничего даже близкого такому, это очень искренний, совсем незлобный взор. Будто бы все время оценивающий, явно интеллигентный и умный взгляд. Гм, а ведь он явно чрезвычайно образованный человек, этот Сталин-то. И все же мне как-то очень уж неудобно, что он вынужден слушать всю мою ахинею... хотя, полагаю, что зачем-то ему это нужно, иначе он не решил бы лично со мной беседовать, или так должно было быть по какому-то уставу? Думаю, его бы никто не смог заставить заниматься сим вопросом, следовательно это, стало быть, его личное решение. Однако, зачем же?» На этой мысли и закончился ее тревожный внутренний монолог, прерванный ставшим уже обыкновенным толчок, буквально закидывавший ее в камеру. Обычно после этого толчка она за малым не падала, однако в этот же раз она рисковала не только упасть самой, но еще и снести Сталина, который по какой-то причине сегодня стоял недалеко от двери. К ее счастью, он оказался сильнее и устойчивее, так что он не только собственно удержался на ногах, но еще и поймал Гертрауд, спасая ее от неминуемого удара о пол. — Прошу прощения, я вовсе не планировала на вас падать. — виновато начала она — В другой ситуации по инерции я полетела бы на пол, а сегодня на этом месте оказались вы... — Так это же хорошо для вас, что здесь оказался я и вы не упали. — Да... действительно, спасибо вам — чрезвычайно смутившись произнесла Гитлер. Он держал ее под руки, словно ребенка или еще какого-то детеныша, так, что теперь она казалась еще меньше по сравнению с ним. В целом теперь она выглядела весьма беспомощной и маленькой, особенно рядом с Иосифом. От внезапного осознания того, что сейчас она находится полностью в его власти и в его руках (в самом прямом смысле этого выражения), она сконфузилась еще больше. Доведя ее до стула, он помог ей присесть, после чего сел напротив нее, и несколько минут просто молча разглядывал ее, будто бы видел в первый раз. Гитлер же в свою очередь вовсе на него не смотрела, а даже напротив, сидела, опустив голову вниз. — Почему вы не смотрите на меня? Все в порядке, Гертрауд? — Извините, просто мне настолько неловко за нынешнее мое положение, что смотри я прямо на вас, я кажется, смутилась бы еще больше, хотя с великим удовольствием глядела бы на вас постоянно. «Выхода нет, начала - так и заканчивай! Либо сейчас, либо никогда! Пусть же узнает он теперь, что я думаю о нем, на чистоту узнает! И черт с ней, с этой реакцией, с этим взглядом, чего страшусь? Нечего терять, и хуже уж точно не будет». — Что же вас так смущает? Что-то не так? — с искренним удивлением переспросил он. — Напротив даже... долго думала я, сказать вам это или нет, но все же расскажу. Полагаю, что вы возненавидите меня после этого откровения, но думаю, что вам стоит это знать. Еще до момента нашей первой, самой первой встречи в 1933 году, я была на одной конференции, где политики из Штатов, Британии, Франции и прочих западных держав увидели во мне молодого и неопытного политика, и убедили в том, что вы - ужасный и жестокий, и что Союз - отсталая и дикая страна, предупредив о том, что меня ожидает, если я каким-либо образом с ним свяжусь. Но я привыкла проверять сама, а не слепо верить во все, что мне говорят, знаете же, какую свинью подложить-то могут. Я жаждала правды, именно поэтому тогда назначила вам личную встречу. Признаюсь, после всего, услышанного на западе, мне было немного не по себе, но я не могла ударить в грязь лицом. Когда я впервые увидела вас, я... восхитилась, чего уж таить, именно восхитилась вами. Все американские байки оказались лишь надуманным бредом, целью которого было сразу привлечь меня к западной политике, да и только. Я сразу поняла, что вы были чрезвычайно образованным и хорошим человеком, и с того момента мне очень захотелось узнать вас получше не как политика, а именно как человека. К сожалению, через несколько лет всем благим намерениям пришел конец, когда я слишком заигралась в фюрера и политика и начала эту войну. Признаюсь лишь в одном - даже во время войны с СССР ваши солдаты были для меня врагами, ваши люди и генералы были врагами, но лично вы - никогда. Если бы мы победили - я бы вас не убила, а поселила бы в лучшем дворце под Берлином. Потому что я помнила те эмоции, которые испытывала в тот день, в тридцать третьем. Теперь же, когда я - лишь осужденная преступница, я поражаюсь тому, как вы вообще еще меня терпите и слушаете, вместо того, чтобы прикончить. Эти размышления занимают меня уже не первый день, вместе с теориями и прочими суждениями. После первой нашей беседы я поняла, что хоть вы и сильно изменились, но честность и гуманность ваша осталась прежней. Помните, вчера я упоминала об «очередной иллюзии»? Так вот, эта иллюзия - ваше хорошее ко мне отношение, то, во что я всем сердцем желаю веровать. Я увидела в вас человека, способного спокойно выслушать, понять и обсудить, человека, способного поддерживать и утешать. Теперь же, когда вы знаете все мои о вас мысли, скажите мне: ненавидите ли вы меня сейчас? — Чтож, не думал, честно говоря, что вы такого обо мне мнения. Предполагал совсем обратное, но раз так, то за что же должен я вас ненавидеть? Напротив даже, я очень рад, что кто-то из западных людей не считает меня жестоким деспотом. Не вижу повода ненавидеть вас за ваше мнение, так что будьте спокойны на этот счет. — Спасибо. А еще вы очень даже красивы... — окончательно смутившись добавила она. — Благодарю вас. Кстати, раз уж у нас с вами выходит такой откровенный диалог, позвольте поинтересоваться одним моментом: меня всегда интересовало то, почему вы всегда носили мужскую форму? У вас на западе так модно было? — Понимаете, дело тут в другом было... понимаю, возможно, моя просьба ничего для вас не будет стоить, но попрошу вас не рассказывать эту историю больше никому, совсем никому. О ней вообще никто больше не знает, кроме меня и еще одного человека, лично видевшего ее. — Хорошо, останется между нами. — Спасибо большое. Помните, я говорила вам о «некотором обстоятельстве», в связи с которым я вынуждена была покинуть академию? С самого начала был там один парень по имени Франц, на два года меня старше. И этот самый Франц меня-то и невзлюбил с самого начала. Но на протяжении всего обучения у нас с ним как-то редко случались прямо таки масштабные конфликты, так, небольшие стычки были, но не более. Когда я заканчивала курс, на должность роттенфюрера, то есть командира роты, было всего два претендента - я и Франц. Отрицать его возможности нельзя, он был действительно весьма сильным, успешным и выносливым. Но чтобы получить эту должность, необходимо было пройти ряд испытаний, на протяжении большей части которых мы шли на равных, и только в последнем, на этапе полосы препятствий со стрельбой, я обогнала его. Помню, как он был рассержен, когда меня отправили в Берлин (а звания давали именно там). Перед тем, как я уехала, Франц сказал мне: «Поздравляю, роттенфюрер Гитлер. Еще увидимся». Тогда меня уже насторожило это его «еще увидимся», но я все же поехала в столицу. Вернувшись через два дня, меня встретили основные лица академии, Гюнтер и, как ни странно, Франц. Я должна была отнести кое-какие документы, а часть из них должен был взять Гюнтер. Он сказал, что ему зачем-то нужно было к руководству, так что он подойдет минут через десять. Я пошла в тот злочастный кабинет вместе с Францем, и... не хочу в деталях описывать всего произошедшего, да может и помню уж не все, отчетливо помню лишь то, как он буквально вдалбливал мое тело в стол, пока я просто плакала и скулила, униженная и убитая. Потом, правда, действительно пришел Гюнтер, Франц, к слову, тогда очень быстро нашел себе дела и ушел, подлец... Гюнтер помог мне, выслушал и поддержал, а Франца отыскал и убил в парке. Никто его даже искать не стал, видимо, слишком много проступков у него было. Собственно, вот и вся история — весьма грустно закончила Гертрауд. — Я ответила на ваш вопрос? — Да, мне... очень жаль, что вам пришлось такое пережить, это ужасно, Гертрауд, я искренне вам сочувствую. Но и должен заметить вашу выдержку, что даже такое гнусное насилие не сломало вас. — Сломало. Человека сломало, а фюрера - нет. Сломало цу Ранцау, сделало Гитлер. С тех пор я почти никому не доверяла. — Извините, что заставил вас вспоминать это. — Все в порядке, я уже смирилась с этим. Вы - один из тех, кому я теперь доверяю. — Спасибо. Теперь я должен идти, но завтра мы снова увидимся — задумчиво произнес Иосиф. Он даже предположить не мог, что пережтила эта женщина, и что ее сделало такой. — Хорошего вечера, господин Сталин. — Товарищ — поправил ее он. — Что? — Товарищ Сталин, мы все здесь друг другу товарищи. — Хорошо, до свидания, товарищ Сталин.