Подноготная преступления

Выйдя на улицу, она с головой углубилась в собственные размышления. «А вот это в мои теории точно не входило... Более скажу, такого я даже и ожидать не могла! Вот тебе и благородный товарищ: на людях герой-миротворец, и добрый, и услужливый, и вежливый, ну просто идеал, а дома... ну это ужас какой-то! Как же вовремя я ушла. Не хватало еще следующей получить за что-нибудь, кто его знает, что ему в голову взбредет. Как же я могла привязаться-то к такому? А ведь и не скажешь... а может, все дело вовсе и не в нем, а в этой Надежде? Странно она себя ведет: и его только на «вы» называет, хоть и знает, что раздражает его этим, и весь этот театр устроила, она же начала, так ведь? Со мной ведь он так не поступал, или это лишь пока я не стала его женой? А потом меня ждала бы та же участь, что и Надю? Ну уж нет, я не потерплю столь грубого нарушения прав человека, ни за что! А с чего я вообще взяла, что я нужна ему? Полагаю, что я была просто более доброй и понимающей заменой Надежды, да и только. Со мной он хотел лишь отвлечься от того, что каждый вечер встречало его дома. Он играл роль порядочного и добродушного, и, признаю, у него это весьма хорошо получалось. Или же... образ тирана и деспота — «роль» для Йозефа? И именно со мной он был «настоящим»? Я не знаю. Что здесь правда, а что ложь. Что здесь домыслы, а что — истина. Как бы то ни было, теперь я не могу чувствовать себя в полной безопасности рядом с ним, в отличие от того, что было раньше. Или я тоже додумываю? Прямо сейчас иду и додумываю. Он же «гуманный и добрый», так ведь, Йозеф, ты же такой? Как бы я хотела услышать, что да. Но знать, что это «да» — искреннее, сказанное от души. Зачем Надежда так грубо говорила с детьми? Они ведь очень хорошие, эти детки-то, они мне очень нравятся. Особенно Василий, славный мальчишка, полагаю, его ждет хорошая жизнь. Как теперь я должна вести себя в сложившейся ситуации? Чью сторону принять, или же вообще держать нейтралитет? Это же не моя проблема, их отношения. Черт, это даже не политика, где я ориентируюсь на выгоду, это же человеческие отношения, отношения двух душ, так не понимающих друг друга, здесь, думаю, не может идти речи о выгоде. Или может? Я совсем не разбираюсь в отношениях, куда мне лезть и помогать кому-то, когда у самой личная жизнь лишь с работой? Но все же... какой теории мне теперь придерживаться? Что о нем думать? Гуманный или деспотичный? Полагаю, что как бы это ни противоречило моим желаниям и убеждениям, реальность заставляет меня признать, что он — самый настоящий деспот и тиран. И то было лишь больной моей иллюзией, видимостью, да и всего-то. Но слишком уж красивая была иллюзия, слишком сильно она была мне... дорога. Или же именно сам человек был мне дорог? Но зачем ему нужно было влюблять меня в себя? Какие цели он преследовал? Или же он вовсе не стремился к этому, а это были мои и только мои чувства, безответные? И все те обьятия и поцелуи были лишь некой фиктивностью, или, что еще вероятнее, способом отвлечься от столь надоевшей Надежды. А я доверяла тебе, товарищ Сталин, доверяла... ». За то время, что Гертрауд провела в своих рассуждениях, она успела дойти до гостиницы. Быстро разобравшись с номерами и оплатой, она поднялась на один из верхних этажей, где и располагались ее апартаменты — большая квартира с панорамным видом на Москву. Скинув пиджак, она, чрезвычайно измотанная событиями дня, сразу же завалилась на кровать. Есть она не хотела, так как уже поужинала с детьми, потому планировала сразу же заснуть. Уже почти провалившись в сон, она услышала звонок в дверь. «Черт, двенадцатый час... кого угораздило-то здесь меня найти в такое время?» Медленно подойдя к двери, она спросила, кто пришел. — Бисмарк, прошу, открой дверь. «О нет, он нашел меня... Никак со свидетелем расправляться будет...Святая Мария, помилуй меня грешную!» — Что вам нужно, господин Сталин? Ваш вопрос не терпит до утра? — весьма резко спросила Бисмарк. Причем она вовсе не хотела его прогнать, это вышло само собой. Минутное молчание, и Гертрауд подумала, что он вовсе ушел, но тут же она услышала голос совершенно разбитого человека, такой, которого она еще не слышала никогда. — Теперь и ты меня боишься и ненавидишь... Гертрауд была ошеломлена. Она совсем не ожидала услышать от него этого. «Что же, выходит, Надежда ненавидит его? Неужто и я... прогнала его? Но он же меня не прогнал, тогда, на трибунале, и я должна его вернуть! Он никакой не деспот, он — гуманный и добрый, вот мое мнение!». Резко распахнув дверь, она побежала по коридору, чтобы догнать уходившего коммуниста. Настигнув его на лестничной клетке, она схватила его за руку, заставив остановиться. — Нет, я вовсе тебя не ненавижу! За что же я должна тебя ненавидеть? Ведь ты лишь человек, сбившийся с пути, ты — жертва обстоятельств, и твои чувства — это нормально. Помнишь, чьи это слова, сказанные в 1946 году под Нюрнбергом, а? — с улыбкой спросила она. В ответ получив лишь пустой взгляд, Гертрауд перестала смеяться. — Эй, Йозеф, что такое? Что-то серьезное? — Я не знаю, немчура, не знаю! Ты же видела, что произошло, кстати, я и пришел извиниться за произошедшее, мне очень неловко перед тобой за этот театр. — Ничего, все в порядке, я вовсе не злюсь, а сейчас пойдем обратно в апартаменты, и там спокойно поговорим. Вернувшись в номер, Гертрауд включила небольшую лампу, стоявшую на тумбочке рядом с кроватью, налила горячего чаю и присела на кровать. «Сейчас я узнаю какую-то истину. Сейчас он не миротворец и не тиран, сейчас он другой, совершенно другой. Он помог мне, теперь и я должна помочь ему!». — Так что случилось, Йозеф, что заставило тебя прийти ко мне в столь поздний час? — Ты видела, что произошло вечером, и так почти каждый день. Я так устал от всего этого, Бисмарк! Каждый раз, приходя домой, я ожидаю нового скандала, новой ссоры или еще чего похуже. «Тут за день так накувыркаешься, придешь домой — тут ты сидишь», как говорится. На работе так устанешь, хочется хоть дома чего-то хорошего, а там вот эти вот скандалы. И я не знаю, не знаю, что делать дальше. Теперь вот и ты об этом знаешь, обо всех наших взаимоотношениях, теперь и ты знаешь о моем характере. Надежда говорит, что я их всех уже замучил, наверное, так оно и есть. Эх, вот ты сидишь сейчас, слушаешь меня и тихо ненавидишь, так ведь? — Вовсе нет, а если кто кого и замучил, так это Надежда! Если бы она не начала этот шкандаль, то ничего бы не было. Почему она так сурова к детям, они же такие хорошенькие? — Я смотрю, ты и с детьми успела познакомиться? — Да, очень милые детки! Такие воспитанные и хорошие, они меня даже ужином накормили. — Ты права. Но как же мне не хочется туда возвращаться... приду, а она опять начнет. — Но... откуда? Откуда все это пошло? Еще десять лет назад ты был так счастлив с ней. — Еще десять лет назад она была другой. Сейчас же это стало просто невыносимым! Она ведь моя вторая жена, первая уже так давно погибла от тифа, не смогли ее спасти. А она, Катенька моя, такая славная девушка была! Она же мне Яшку-то и подарила, да и он потом погиб... — Я еще раз извиняюсь за Якова, вина за его гибель лежит лично на мне. — очень серьезно сказала Гертрауд. — Да ладно, что о прошлом сожалеть. И тебя не виню, мы все неидеальны. Как было сказано, среди двенадцати апостолов мы всегда ищем Иуду, хотя никто из нас далеко не Иисус, так пусть же будет нас всегда одиннадцать. — Откуда ты так хорошо знаешь религию? Ты же атеист. — Так я учился в Тифлисской духовной семинарии, с девяти лет там был. Это стало хоть каким-то отвлечением от тирании отца, который издевался над всей семьей. Моя мать-то хотела, чтобы я священником стал, вот и отдала меня туда, хотя простых крестьян туда не принимали. Ей тоже часто доставалось от вечно пьяного отца-сапожника, и..я так не хотел стать похожим на него, но стал не просто похожим, а точной копией его, и даже хуже. Ведь он бил маму, только когда в запое был, а я Надю ударял в трезвом уме, да и он был сапожником, а я - глава государства, вот и все. Мои старшие братья умерли еще детьми, так что я остался один в семье, где только мама пыталась защитить меня от побоев отца, и то, ей далеко не всегда удавалось это сделать. А дальше пошла революция, сначала подпольная, потом уде в открытую, а там и война. Дальнейшие события тебе и так известны. — А знаешь, а мы ведь с тобой похожи: у нас у обоих были большие проблемы в детстве, мы оба — политики, большим трудом добравшиеся до своего места, и у обоих до сих пор проблемы с личной жизнью. Я поддерживаю тебя, Йозеф, ты все сможешь! Если у тебя возникнут проблемы - ты всегда можешь обратиться ко мне, и я постараюсь их решить. — Ты всегда говоришь, что все то, что тебя не касается — «не твоя проблема». — Твои проблемы станут моими, это — мои проблемы. Не захочешь видеть Надежду — приезжай в Берлин, я всегда буду рада, а хочешь, и с детьми приезжай, у меня квартира двухэтажная, четырехкомнатная, места точно всем хватит. — Спасибо, Гер, что хоть ты поддерживаешь... — слабо улыбнулся Иосиф. Его взгляд стал заметно спокойнее, очевидно, ему стало легче. — Не за что, если хочешь, можешь остаться до утра здесь, я не возражаю. — Да, пожалуй. Вот же как вышло: думал, ты у меня ночевать будешь, а получается, что наоборот. — Точно! А теперь — до утра, иначе на форуме вдвоем спать будем. — усмехнулась Бисмарк. — До завтра, немчура...