Подноготная преступления

В ту ночь они так и не уснули. Одна тема плавно перетекала в другую, так что улыбки сменялись слезами, но после нескольких минут грусти друзья вновь заливались смехом с какой-нибудь мелочи, показавшейся им в тот момент презабавной. Они не были похожи на самих себя, вернее, на тех себя, которых знали в обществе – серьезных и хмурых политиков, теперь они выглядели такими живыми и естественными, что под утро они даже сами не могли узнать друг друга. — Мне кажется, что в эту ночь мы стали другими! — вытерев покатившуюся от смеха слезу, сказала Гертрауд. — Мы будто ожили, восстали из гроба рутины и ежедневных забот. Хотя, заботы... заботы ведь все равно превыше всего... — Это так по-немецки, Гертрауд! — усмехнулся Иосиф, — а порой ведь так хочется забыть обо всех заботах, погрузиться в тот сладкий, утопический мир желаний и покоя, в ту негу раннего летнего утра, когда молочные облака безмятежно проплывают по небу, изредка закрывая своей полупрозрачной пеленой утреннее солнце. Когда первые птицы начинают петь свое славословие всему живому, чтобы через несколько минут отправится на поиски корма для своих птенцов. Когда все в доме еще спят, и ты можешь в этом безмолвии восхода взять косу и крынку молока, да отправиться в поле, все еще покрытое прохладным туманом, и косить, косить и петь старую народную песню, зная, что тебя слышит лишь природа, и ни одна живая душа не нарушит твоего, только твоего праздного, столь торжественного покоя, твоей возвышенной радости и любви ко всему, что существует на этой земле! — мечтательно улыбнулся Сталин и положил голову на подушку. — Полагаю, что это действительно очень красиво и... торжественно. Я бы хотела побывать... там, там, где ты говоришь, холодный туман покрывает сочные луга и ты можешь петь, никого не боясь. Я хочу отправиться в этот Эдем с тобой, Иосиф. Чтобы это был наш маленький Рай на Земле, чтобы там не было никаких проблем и печалей, и только ты и я, и больше никого. Только представь: ты будешь петь какую-нибудь старую грузинскую песню-легенду, а я буду сидеть рядом и восхищаться, а потом мы будем завтракать на лугу, и это будет только для нас. Это ли не счастье, Иосиф? — с этими словами Ферхайт буквально таки упала рядом с ним. — Счастье... а что это такое? Были ли мы когда-нибудь счастливы? По-настоящему, всей душой. Когда в твоей груди рождается ком, и вот он подступает все ближе и ближе, и кажется, вот-вот вырвется наружу с криком истинного счастья, той возвышенной эйфории, что так и хочется запеть от любви ко всему миру. Или... любовь к кому-то – тоже счастье. Та чистая, бескорыстная, без всякого элемента пошлости любовь, когда тебе ничего не нужно от человека, не нужно слов, подарков, даже действий не нужно – когда ты готов провести с ним рядом целую вечность, даже не произнося ни слова... и это есть счастье, счастье – когда тебя готовы простить, выслушать и не осудить, счастье – когда тебя понимают даже без слов... — на минуту он задумался, а после крепко обнял канцлера, слегка взъерошив рукой ее светлые волосы, — Сейчас я счастлив, Гертрауд... Посмотри же, Бисмарк! Посмотри! — он притянул ее руку к груди. — Ты чувствуешь, как снова бьется сердце? Ты можешь вернуть меня к жизни, ты не отвергаешь того, кто жаждал помощи, того, кто хотел найти утешение... и нашел. Спасибо... — Теперь ты испытал то же, что я испытала в Нюрнберге... я все не знала, как это назвать, а оказалось, что все так просто – «счастье»... — два красных пятна вспыхнули на ее щеках от услышанного. — Кажется, теперь я тоже счастлива, искренне! — немка положила голову ему на грудь.   Некоторое время было проведено в приятной тишине. Те торжественные минуты, когда они могли в полной мере упиваться этим счастьем, так внезапно и нежданно пришедшим в их жизнь.   После столь ужасного скандала, разразившегося в квартире, находящейся за алыми стенами Кремля, здесь действительно было невероятно покойно и безмятежно, казалось, что все проблемы оставались где-то там, очень далеко от них. Но эта ночь была особенно важна для Гертрауд – она находилась в неком радостном волнении, будто бы в предвкушении чего-то еще, будто бы вот-вот должно произойти что-то такое, что кардинально изменит всю ее жизнь в целом. Наконец она узнала об искренних чувствах того, кто был ей дорог и важен уже много лет. И она действительно была счастлива. — Иосиф, а ты был в Ленинграде? В городе Ленинграде. — Конечно был. — А правда, что там ночи... белые? Что это значит? — В июне ночами там бывает очень светло, так светло, что будто бы только около десяти часов, а уже есть и все три, так около двух недель. — Это так необычно! Иосиф, давай поедем в Ленинград? — воодушевленно спросила Бисмарк. — Когда-нибудь обязательно поедем!— с улыбкой прошептал он. — А сегодня, после форума, давай пойдем к Надежде и попробуем как-нибудь дипломатично все уладить, иначе не усну спокойно! — Хорошо, пойдем и уладим. Кстати, нам уже скоро ехать, всю ночь проболтали, точно что спать на форуме будем. — Ничего, признай же: это была замечательная ночь, не так ли? — Немка любопытно взглянула на коммуниста. — Конечно. Я читал в одной книге, что Отто фон Бисмарк отлично владел русским, и часто говорил так же: «Ничего», так по-доброму и с легкой улыбкой, прямо как ты. Теперь всегда, когда слышу это от тебя, портрет твоего отца из книги в голове всплывает. — сказал Иосиф и сам же рассмеялся со сказанного. — Jawohl, полагаю, это передалось мне на каком-то генетическом уровне. — А еще, зачем вы, берлинцы, всегда, когда произносите это свое «jawohl», так растягиваете букву о, что будто соревнуетесь, кто дольше сможет это сделать? — Что ты имеешь ввиду? — Ну, когда берлинцы говорят «jawohl», они зачем-то так растягивают это слово, что аж противно становится: jawo-o-ohl!— он попытался повторить берлинскую манеру речи. — Эй, я так не говорю, не знаю, у кого в Берлине ты это слышал, мы всегда говорим это просто – jawohl, да и только. — Ну вот, ты сейчас сказала: jawo-o-ohl! — со смехом начал он передразнивать Бисмарк, за что и получил удар подушкой. Они веселились, словно маленькие дети. В ответ на jawohl Ферхайт начала подражание какой-то грузинской песни, в которой ей не было понятно абсолютно ничего, начиная с самого языка, заканчивая ее смыслом, с явно выраженной немецкой манерой речи, за что подушка полетела обратно к ней, сопровождаемая парой грузинских фраз, о значении которых ей оставалось только догадываться.   В течение дня им удалось увидеться всего лишь пару раз, но уже в седьмом часу они смогли отправиться в квартиру Сталина с целью разрешения семейного конфликта.   Поднявшись в квартиру, Гертрау увидела все «прелести» бытовой жизни – то, чего немке всегда хотелось избегать, и что у нее довольно неплохо получалось. Открыв дверь, она застала женщину за оттиранием ковра, а детей за игрой в догонялки. Завидевший так полюбившуюся немецкую гостью Вася, не прерывая игры, на бегу лишь крикнул ей: «Здрасьте, Гертруда Эдуардна! До свидания, Гертруда Эдуардна!», и дальше побежал за сестрой в комнату. Услышав это, женщина оторвалась от чистки ковра и подняла голову на Иосифа и Ферхайт. — О, пришли! — устало выдохнула она. Бросив тряпку на пол, она, казалось, впервые за долгое время полностью разогнулась, вытянулась и встала перед нею во весь рост, прямая, как стрела, и с явно неугасающей гордостью в глазах. Оказалось, что она была даже немного выше Гертрауд, или же просто ее формы были куда пышнее худощавой немки, так что она казалась просто больше нее. В любом случае, несмотря на навыки солдата НАТО, в случае физической стычки перевес, скорее всего, был бы на стороне именно Надежды (она брала бы чисто массой тела).   Также стоит заметить, насколько одежда двух женщин различалась: старое платье Надежды, больше походившее на форму продавщицы, и Гертрауд фон Бисмарк – одетая «с иголочки», на европейский манер, черные брюки на подтяжках, белая рубашка, красный галстук, жилет и пиджак в сочетании с такими же туфлями, какие обычно носят все политики и дипломаты, смотрелась куда более выигрышно и дорого по сравнению с женой Сталина. Еще и очки, которые, к слову, она вечно не могла найти, хоть бы и находились они прямо у нее на голове, еще больше подчеркивали эту немецкую официальность, педантизм и серьезность бундесканцлера. — Что-то хотели, товарищи политики? — не без иронии спросила она. — Да, уважаемая Надежда... Крупская? — шепотом спросила она у Сталина, но женщина услышала вопрос и сама на него ответила. — Аллилуева; Крупская была женой Ленина, Владимира Ильича, да вот померла уже сорок лет как. — Великодушно прошу простить, фрау Аллилуева, я немного запуталась. Я пришла извиниться за то, что вчера, буквально таки, простите за выражение, вторглась в вашу квартиру и испортила вам вечер, я ни в коем случае не посягаю на вашу жизнь и собственность и готова выплатить вам компенсацию в размере десяти тысяч евро за моральный ущерб, если вам это чем-то поможет... — замялась канцлер. — Не стоит, Гертрауд... Гертруда? как вас там по батюшке, Эдуардовна? Так вот, Гертруда Эдуардовна, не нужны мне ваши деньги. Я тоже вчера слегка вспылила, но вот... то, что вы вырядились вот так... как щеглиха, вот как! Этот костюм вам совсем не идет. — Что значит «щеглиха»? — Я тебе потом объясню... — сказал уже начинавший злиться Иосиф. — Когда уйдем отсюда, я тебе расскажу. — А-а, так вы и сегодня планируете уходить... ну хорошо, идите, куда хотите отправляйтесь! Я пойду дочищать ковер, а вам хорошего вечера! — с этими словами Надежда развернулась и ушла обратно к своему ковру. Гертрауд так и не поняла, удалось ли ей что-то уладить, или же она только усугубила положение, но задерживаться здесь она не решилась. Спустившись вниз, она дождалась Иосифа, ведь ей нужно было понимать, как ей дальше планировать свой вечер.   Мысли о Надежде не давали ей покоя. Теперь она постоянно чувствовала себя виноватой в расколе чужой семьи, в том, что она снова сломала кому-то жизнь. Но ей не было жаль женщину, это было не чувство жалости, это было, скорее, чувство глубокой вины, даже раскаяния в ее несчастии, в том, чего, по ее мнению, можно было избежать, если бы она не решила «вторгаться» в их семью и не нарушила бы их покоя. Но она еще не знала, а точнее, знала лишь малую часть того, что скрывала в себе эта семейная жизнь. — Ну что, Джо, ты где сегодня ночевать планируешь: со мной или в том ближнем доме? — Да нет, до дачи далеко, мне, конечно, очень неловко, но если ты не против – то с тобой. — Конечно же я не против! Пойдем, еще к ужину успеем!   Вместе они направились к гостинице, опять в те же апартаменты с высокими потолками и «сталинским» ремонтом, которые хоть и не походили на привычные Гертрауд условия, но все же необычайно нравились.   К слову, об этой гостинице немецкому канцлеру рассказал «советский президент» (так его окрестили на западе) Михаил Калинин, который оказался очень любезным и даже веселым. Он был одним из самых проверенных и влиятельных большевиков еще со времен революции, так что в его надежности сомневаться не приходилось. Наравне с Молотовым и Ворошиловым, он решал вопросы страны во многих сферах, чем очень сильно помогал своему начальнику и другу Иосифу Сталину. Вообще Гертрауд очень часто называла большевиков «классными чуваками», она обожала проводить время в их компании.   Было около девяти часов, когда политики закончили ужин и зашли в апартаменты. Как только дверь закрылась, Гертрауд буквально сползла по двери вниз, больше сил у нее не было. — Мне кажется, я умру прямо сейчас и прямо здесь.... — с выдохом сказала она. — Уже почти двое суток не сплю, да и весь этот «форумный моцион» и нервотрепка убивают во мне последние силы... Иосиф, ты спишь с открытыми глазами? — Да, Бисмарк, вставай, ляг на кровать, удобнее будет. — он подал ей руку, помогая встать. — Спать на полу – не самый лучший выход, уверяю. — Да, спасибо... сейчас пойду... — немка встала и поплелась к кровати. — Гер, где я могу лечь? — Да ложись, где тебе заблагорассудится, хоть здесь! — она устало махнула рукой на кровать. Сейчас ей было абсолютно безразлично, где и с кем спать, ее организм просто требовал отдыха. Получив разрешение, Сталин завалился на указанное канцлером место и, казалось, сразу же уснул. Недолго думая, Бисмарк легла рядом.   «Donnerwetter, какое наслаждение! После такого изматывающего дня, бессоной ночи и еще одного такого же дня наконец-то лечь!» — эта мысль стала последней перед тем, как Бисмарк окончательно провалилась в сон. Вместе они проспали всю ночь, а с утра снова отправились на форум, только вот в последующие дни к Надежде никто уж и не заглядывал, а на «ночлег» шли сразу в «Ленинград», где и благополучно дожидались следуюшего дня.   Прошло четыре года. Гертрауд фон Бисмарк ушла с поста канцлера и зажила спокойной жизнью, оставив после себя огромное наследие Германии, которую передала в руки своему давнему другу и преемнику Гюнтеру Фридриху Меллендорфу, и миру в целом, вошла в историю, как и мечтала, нажила огромный капитал и стала путешествовать по всему миру. Очень много времени стала проводить в Соединенных Штатах и даже планировала вернуть себе американское гражданство и окончательно переехать туда.   Но тот вечер, который кардинально изменит всю ее жизнь, который она проводила в своей берлинской квартире, не сильно отличался чем-то от остальных: все тот же твиттер, новости да заказанная пицца – ничего нового. За окном шел проливной дождь, такой, какой обычно и бывает в ноябре, особенно в Германии, которая по праву может называть себя одной из самых дождливых стран Европы. Капли безостановочно летели на землю, разбивались о стекло окна и, издав последний удар, медленно стекали вниз, уступая место следующим, чья судьба завершится точно в той же канализации, что и предыдущих.   Когда Гертрауд услышала, как ей показалось, стук в дверь, она решила не вставать, ведь это могли быть и особо крупные капли, что стучали в огромное окно «в пол», так, как это было модно в Европе. Вообще Гертрауд очень любила стиль евроремонта, когда в квартире есть панорамные окна, кухня-столовая и лестница на второй этаж все еще ее квартиры. Столько места для нее одной! А главное, ничего лишнего: минимализм проявлялся абсолютно во всем. Никакой бесполезной вещи или предмета мебели просто «для престижа» или «у других так» – экс-канцлер ненавидела всякий хлам, который просто годами бы пылился в ее квартире, не приносил бы пользы или, в конце концов, попросту портил бы собственно вид квартиры. Но это убеждение не помешало ей забрать из Бундестага, окончательно покидая его, всю ту коллекцию подаренных простым населением Германии ей сувениров и сделанных своими руками презентов, что долгие годы собирались по стране и стояли в отдельном застекленном шкафу в ее кабинете. Уборщицы называли все эти вещички «пылесборщиками», но Ферхайт и не подумала бы от них избавиться – связь с народом, как ни как! Теперь же вся эта коллекция стояла у нее дома, все так же занимая не менее почетное место, а точнее, места, ведь они были расставлены по всей площади жилья женщины.   Но стоявший с той стороны двери человек явно был куда настойчивее, чем этого хотелось Гертрауд, так что ей пришлось все же надеть второй кроссовок, упавший с дивана, отложить свой айфон в сторону, с видимым усилием встать с дивана и неохотно поплестись в сторону двери.   «Наверное, курьер приехал... — подумала Гертрауд, медленно поворачивая дверную ручку. — А, маска, там где-то была моя маска...» — Немка повернула ключ, но не открыла дверь, так как вспомнила о том, что ей нужно надеть маску, чтобы встретить курьера. Найдя, наконец, свою маску, она вернулась к двери, но открыв ее, она обнаружила там вовсе не курьера, а... сталинских детей. Вдвоем. Промокших и уставших. — Ребята? Что вы здесь делаете? — А что вы в маске? — вопросом на вопрос ответил Василий – тот самый мальчик, который раньше бегал за сестрой, здоровался на бегу с ней и кормил ее во время скандалов родителей – теперь ему шел уже пятнадцатый год, а его сестре, Светлане, девятый. Пусть оба они и не выглядели испуганными или морально убитыми, но все же в их глазах читалось неподдельное волнение. — Так ковид все еще в стране, я думала, что это курьер, а это... вы. Что случилось? Что вы делаете одни в Берлине? Где ваши родители? — Отец в Москве, а мать... застрелилась, наверное, в загробном мире, или как у вас, католиков, говорят, в чистилище? — Боже милостивый! — с ужасом прошептала немка и сложила руки так, будто была готова тут же упасть на колени и начать молиться. — Вы, должно быть, шутите, так ведь? Что это значит – застрелилась? Из-за чего? — Очередной скандал... — печально произнесла Света. — Видимо, большее она не могла выдержать, хотя я не понимаю, что именно было не так. — Она в тот день еще так красиво оделась, не так, как обычно, а как-то... торжественно что ли... — продолжал Вася, — На ней было красивое платье, которое ей, кстати, наш дядя привез из Германии, и роза в волосах. Я никогда не видел ее такой, но, думаю, она знала об исходе того дня, она знала о том, что застрелится, так что и вырядилась она для этого. — Oh, lieber Herrgott, это все так ужасно! Пройдемте, пройдемте же в зал, проголодались наверное? — Да, с радостью бы что-нибудь поели, уже третьи сутки в дороге... — Как же вы сюда добрались? В Москве знают о том, где вы? — Нет, мы не стали им говорить. Мы доехали на поезде до Бреста, а там нелегально перебежали польскую границу, через лесок, через поле, а в первом же польском железнодорожном городке поймали какой-то поезд, следовавший в Берлин, объяснили доброму немцу всю ситуацию, дали остатки денег и ехали в вагоне-ресторане, чтобы хоть как-то добраться сюда. Ну а потом какими-то попутками до Александрплатц, а до вашего дома пешком шли. Вот, собственно, и весь нехитрый маршрут. — Зачем же вы в Германию поехали? Неужто не могли пойти к Калинину или Молотову? Думаю, они бы вас поняли и приютили, да и в целом, к чему был этот побег из дома? Полагаю, вашему отцу сейчас как никогда нужна ваша поддержка! — с тенью осуждения говорила она. — Вы не знаете, в каком он страшном сейчас расположении духа... — ответил парень. — С того дня, как это произошло, он, кажется, возненавидел не только ее, но и весь мир. Ни с кем не разговаривает, точнее, разговаривает лишь при необходимости. У нас в Союзе поднимать бучу не стали, сказали, мол, болезнь какая-то сгубила, да и концы в воду. Полагаю, оно и к лучшему. Вы стали единственным человеком, к которому мы смогли бы обратиться, вот мы и приехали. — Просто поймите, я не смогу здесь с вами остаться, так как у меня завтра в десять часов самолет в Америку, а туда я вас точно не возьму. Я думаю, вам стоит вернуться в Москву, так для всех будет безопаснее и спокойнее. Билеты я вам везде куплю, не беспокойтесь на этот счет. — Вы не поедете с нами? Мне кажется, сейчас вы могли бы нам сильно помочь! — удивленно сказала Света. — Поймите, я бы с радостью поехала, но мне нужно решить вопрос с квартирой в Вашингтоне, и это я планировала уже давно... простите, мне и впрямь очень неловко, но квартира... я планировала это... простите... — едва сдерживая слезы, Гертрауд развернулась и ушла покупать им билеты на поезд. Однако это решение вызвало огромное негодование у Василия. — Вот и жди от нее поддержки, обиженая ливерная колбаса, тьфу! Только газ с нефтью ей подавай, а как проблемы – так все, не ее забота! А потом еще говорит о чем-то, лезет все куда-то, а как суть до дела – так включает заднюю, и с концами. Продажная харя берлинская, герцогиня чертова! Ну вали, вали в свою Америку, скатертью дорожка! Пойдем, Свет, нечего нам тут больше делать! — с этими словами Василий буквально вытолкал сестру из дверей и, не попрощавшись, ушел.   Тем временем Бисмарк молча легла на кровать, и в звенящей тишине, прокрутив еще раз все услышанное в свой адрес и мысленно согласившись со всеми обвинениями, заплакала. Сначала тихо, а потом навзрыд, так, что ей казалось, можно было бы услышать в самой Москве. С ней никогда не делалось такой истерики, когда она буквально не могла остановиться, слезы сами текли из глаз. В порывах злости она что было силы ударяла руками о стену, расшибая их в кровь и, не сумевши заглушить моральную боль физической, падала обратно.   «Что я натворила? Я расколола семью, расколола судьбы, себя расколола! Где же то былое счастье? Расколото! Поблекло, как сорваный цветок. Я же могла разобраться с квартирой позже, сдать билеты и уехать в Москву, туда, где сейчас тяжело, туда, где Иосиф и... былое счастье... Не беспокоила меня три месяца квартира, и еще столько же ждала бы, черт бы с ней случился! Значит, все же, тварь продажная... Но уже поздно. Поздно что-либо менять. Прости, Иосиф, знай, как мне сейчас тоскливо без тебя, но я не могу изменить содеянного... хоть бы и хотела...»   Обессиленная, Гертрауд тут же провалилась в сон, но этой ночью так и не смогла она спокойно спать. Всю ночь ей снились кошмары, то ли от переутомления, то ли от неумалимого чувства вины перед тем, кого она искренне любила, хоть в том и не признавалась. Проснулась она так же рано, в пятом часу утра, и взглянув в окно, лишь тихо произнесла: — Я предала любовь. Возненавидь меня, Иосиф, того стою. Пора в Вашингтон...