Veni.Vidi.Vici./Пришёл.Увидел.Победил.

Гермиона проснулась с таким чувством, будто внутри неё поселился целый выводок счастливых летающих белок. Солнце, пробивающееся сквозь шторы башни Гриффиндора, казалось, светило ярче обычного, а птицы за окном пели не просто песни, а настоящие оперы. Она потянулась в кровати, и на её губах сама собой расцвела широкая, почти глупая улыбка. — Доброе утро, мир, — прошептала она и, подскочив, побежала в душ. Под струями горячей воды она мурлыкала себе под нос маггловскую песенку, тщательно намыливаясь всеми вкуснопахнущими гелями, которые только нашла в своей косметичке. Кокос, ваниль, что-то цитрусовое — сегодня хотелось пахнуть целым букетом счастья. Она тщательно высушила и уложила свои непослушные кудри, добившись того, что они лежали не «я взорвалась в библиотеке», а «я выгляжу как русалка после расчёсывания волос». В Большой Зал она вплыла, а не вошла. Друзья за столом Гриффиндора уже вовсю завтракали, и при виде подруги Рон поперхнулся тыквенным соком. — Ты чего светишься, как Рождественская ёлка на площади? — подозрительно прищурился он, вытирая подбородок. — Выиграла в лотерею «Ведьмополитена»? Или нашла в библиотеке книжку, которую ещё не читала? Гарри хмыкнул в чашку с чаем. — А главное, — добавил он, — она кладёт еду. Смотри, Рон, она кладёт на тарелку яичницу. И бекон. И тосты. Это что, конец света? Гермиона закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она действительно наложила себе полную тарелку и с аппетитом принялась за еду. Друзья переглянулись. Обычно Гермиону приходилось кормить чуть ли не с ложечки, уговаривая съесть хоть тост, пока она не утонула в очередном фолианте. — Может, у неё температура? — шепнул Рон Гарри. — Или подменили? Где наша Гермиона, вечно витающая в облаках эссе? — Я всё слышу, — невозмутимо сказала Гермиона, жуя бекон. — И да, я решила, что мозгу тоже нужны калории. Удивительно, правда? Но тут она почувствовала это. Взгляд. Тяжёлый, обжигающий, он буквально просверливал дыру в её затылке. Гермиона обернулась к столам факультетов — может, кто-то из младшекурсников опять пялится на «знаменитую гриффиндорскую троицу»? Нет, там всё было чисто. Тогда, повинуясь какому-то внутреннему зову, она перевела взгляд на преподавательский стол. И утонула. Обсидиановые глаза Беллатрикс Блэк смотрели прямо на неё. Профессор сидела, элегантно откинувшись на спинку стула, и в её взгляде читалось нечто такое, от чего у Гермионы внутри всё перевернулось. «Если бы взгляд мог прикасаться, — подумала Гермиона, чувствуя, как жар заливает щёки, — она бы уже ощупывала меня с ног до головы. Стоп. Гермиона Грейнджер, прекрати немедленно! Ты в Большом Зале, а не в своих фантазиях!» Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Глаза Беллы завораживали, манили, обещали что-то тёмное и сладкое. Беллатрикс, заметив предательский румянец на щеках девушки, медленно, словно в замедленной съёмке, приподняла одну идеальную бровь. В этом жесте читался немой вопрос: «Ну что, маленькая гриффиндорка, уже краснеешь? А что же будет вечером?» И вдруг, совершенно неожиданно для всех, а особенно для самой себя, Беллатрикс Блэк улыбнулась. Это была не её обычная язвительная усмешка, не саркастичный оскал, которым она награждала неудачливых студентов. Это была улыбка, тёплая, почти нежная, предназначенная только одной девушке за гриффиндорским столом. Улыбка, которой не видел никто, даже ближайшие коллеги. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом понеслось в галоп. Бабочки в животе, о которых пишут в дурацких любовных романах, устроили настоящий рок-фестиваль. Она смотрела на Беллатрикс ещё с минуту, боясь моргнуть и разрушить это волшебство. А потом профессор, словно спохватившись, плавно отвернулась к своей тарелке, сделав вид, что ничего не произошло. Гермиона выдохнула и уставилась в свою тарелку. Рон и Гарри всё ещё спорили о квиддичной стратегии, не замечая, что их подруга только что пережила маленькое сердечное землетрясение. День прошел в странном тумане. Гермиона механически записывала лекции, кивала на вопросы профессоров, но мысли её были далеко. Они были в подземельях, в кабинете Защиты, где сегодня в восемь вечера должно было решиться всё. Каждая минута тянулась резиново-долго. Часы на башне, казалось, специально застыли. Наконец, прозвенел последний звонок. Гермиона, сославшись на срочное эссе в библиотеке (бедная мадам Пинс, сколько раз её уже подставляли!), попрощалась с друзьями и пулей полетела в свою комнату. Душ был быстрым, но тщательным. Она намыливалась гелями с таким остервенением, будто собиралась участвовать в конкурсе «Мисс Вселенная». «Это не для неё, — убеждала она себя, натирая тело кокосовым скрабом. — Это для меня. Я просто хочу хорошо пахнуть. Для себя. Да. Именно». Закончив водные процедуры, она замерла перед открытым шкафом. — Мерлин Великий! — простонала она, падая на кровать. — Что надеть на встречу с женщиной, которая, возможно, изменит всю твою жизнь? Перебрав в уме все варианты, от парадной мантии до пижамы, она остановилась на компромиссном варианте: светлые джинсы свободного кроя, которые выгодно подчёркивали бёдра, простая белая рубашка, которая идеально облегала грудь и талию, и широкий кожаный ремень. Взглянув на себя в зеркало, она осталась довольна. Строго, но сексуально. Скромно, но с намёком. Идеально. Кроссовки добавили образу лёгкости и «я вообще-то не особо старалась, просто так вышло». Лёгкий макияж — только подчеркнуть глаза и губы — и вот она уже стоит у дверей подземелий. До назначенного времени оставалось пять минут. Подойдя к двери кабинета, Гермиона замерла. Рука, занесённая для стука, повисла в воздухе. Внезапно накатившая паника скрутила желудок в тугой узел. «А что, если она передумала? Что, если это была шутка? Что, если она просто хочет ещё раз унизить меня?» Сердце колотилось где-то в горле. — Ну же, Грейнджер! — прошептала она себе. — Ты пережила василиска, дементоров и поездки с Роном на метле. Это просто дверь. Просто женщина за ней. Ты справишься! Она снова подняла руку, но тут резкий, чуть насмешливый голос из-за двери заставил её подпрыгнуть на месте: — Ты собираешься там всю ночь простоять, Грейнджер? Или мне выйти и пригласить тебя официально, с фанфарами и танцующими единорогами? Гермиона вздохнула, толкнула дверь и вошла. В кабинете царил полумрак, горели только свечи на столе и в канделябрах. Беллатрикс стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на неё. Гермиона замялась у входа, не решаясь поднять глаза. — Профессор, я прошу прощения, если я не вовремя, я могу уйти, я просто... — О, Мерлин, да замолчи ты уже! — Беллатрикс шагнула к ней, и с каждым её шагом Гермиона чувствовала, как воздух между ними наэлектризовывается. — Хватит тарахтеть, как маггловская швейная машинка. Дай мне сказать первой, и, ради всего святого, посмотри на меня. Гермиона подняла глаза. Белла была так близко. Её запах — дым, дорогие духи и что-то тёмное, мускусное — заполнил всё вокруг. — Ты можешь мне не верить, — тихо начала Белла, и в её голосе не было привычной иронии, только хриплота и странная уязвимость, — но я чувствую к тебе то же самое. И это пугает меня до чёртиков. Я боялась, что не смогу сделать тебя счастливой, что я слишком старая, слишком сломленная, слишком... тёмная для тебя. — О, Мерлин! — выдохнула Гермиона, и слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули из глаз. — Я... я так... Это не сон? Это правда? — Нет, детка, не сон, — усмехнулась Белла, и в её глазах блеснуло что-то тёплое. — И ещё раз рискнёшь перебить меня, когда я говорю, и я накажу тебя. Поверь, тебе это не понравится. — Её голос стал ниже, бархатистее. — Хотя, возможно, и понравится. Она шагнула вперёд, и Гермиона отступила назад, пока не упёрлась спиной в прохладную каменную стену. Беллатрикс оказалась вплотную, прижав её к стене своим телом. Их лбы соприкоснулись. Гермиона чувствовала её дыхание на своих губах. Одно движение, и она могла бы поцеловать эти желанные, чувственные губы. Но Белла опередила. Она впилась в рот Гермионы с жадностью изголодавшегося зверя. Это не был нежный первый поцелуй. Это было заявление прав собственности, обещание, клятва. Гермиона застонала прямо в губы профессора, и эта вибрация, этот звук чистейшего удовольствия ударил Беллатрикс ниже пояса, лишая последних крупиц разума. Она прикусила нижнюю губу девушки, чуть оттянула её, наслаждаясь солоноватым привкусом крови и её прерывистым дыханием. — Что ты со мной делаешь, Гермиона? — прошептала Белла, отстраняясь на миллиметр. — Ты станешь моей погибелью. Самой сладкой погибелью в моей жизни. — Белла... — выдохнула Гермиона, её глаза горели желанием. — Не останавливайся. Пожалуйста. — Аааа! — Беллатрикс зарычала, ударив кулаком по стене рядом с головой Гермионы. — Грейнджер, так нельзя! Нам нужно время! Не своди меня с ума, я тебя умоляю! — Но Белла, я хочу... я хочу этого, — запротестовала Гермиона, и в её глазах мелькнуло отчаяние. — Почему мы должны ждать? Она не стала дожидаться ответа. Обвив руками шею Беллы, она притянула её к себе и поцеловала сама. На этот раз поцелуй был глубоким, требовательным, её язык скользнул по губам женщины, прося разрешения войти. Беллатрикс сдалась. Она приоткрыла рот, и язык Гермионы собственнически вторгся внутрь, сплетаясь с её языком в неприличном танце. Гермиона притянула Беллу ближе, боясь, что та снова отступит. Беллатрикс чувствовала, как самоконтроль трещит по швам. Эта маленькая ведьма, так яростно и отчаянно целующая её, выпила все её запасы терпения до дна. Из её груди вырвался звериный рык, от которого Гермиона вздрогнула, но не от страха, а от предвкушения. Беллатрикс резко припечатала её к стене, перехватывая инициативу и углубляя поцелуй, показывая, кто здесь главный. Её руки легли на бёдра девушки, сжимая их, затем медленно скользнули вверх, по талии, по рёбрам, остановившись на лице. Длинные, тонкие пальцы обвели скулы Гермионы, спустились к подбородку, погладили шею. Гермиона издала стон, полный чистой, первобытной похоти. Этот звук отрезвил Беллатрикс. Собрав остатки воли в кулак, она оторвалась от губ девушки, пытаясь отдышаться. Но Гермиона, словно не замечая её сопротивления, снова потянулась за поцелуем. — Да сколько можно! — прорычала Белла, её рука легла на горло Гермионы, не сжимая, но уверенно фиксируя её голову на месте. — Я сказала, не сегодня! Какая часть этого предложения тебе непонятна, Грейнджер? — её голос был низким и опасным. — Но почему?! — в глазах Гермионы, помимо страсти, мелькнула тень страха. Она отпрянула от Беллы, паника начала затапливать сознание. — Мы обе этого хотим! Или... — Она замерла, и в её глазах блеснули слёзы. — Или ты просто играешь со мной? Хочешь попробовать грязнокровку на вкус, а потом выбросить? — Её голос сорвался на всхлип. Беллатрикс замерла, будто её ударили. Она смотрела на плачущую девушку, и её сердце, которое она считала давно окаменевшим, разрывалось на части. Она быстро подошла к Гермионе и заключила её в крепкие объятия. — Никогда! Никогда так не думай, слышишь меня, Гермиона Грейнджер? — зашептала она ей в макушку, гладя по спине. — Я еле сдерживаю себя, чтобы не взять тебя прямо здесь, на этом столе, на этом полу, у этой чёртовой стены! А ты допускаешь мысли, что я тобой пользуюсь?! — Но... Белла... — всхлипывала Гермиона, уткнувшись носом в её плечо. — Тише, детка, тише. — Белла баюкала её, как маленькую. — Куда же делось твоё хвалёное гриффиндорское самообладание? — усмехнулась она, пытаясь разрядить обстановку. — Просто это должно случиться не сегодня. Не так. Я хочу, чтобы между нами было не только это. Я хочу знать тебя. Слышать тебя. А ты — меня. Мы ведь почти ничего не знаем друг о друге. Кроме того, что ты знаешь обо мне всякие гадости из газет. И потом, — её голос стал игривым, — мне ужасно интересно, как так вышло, что из всех парней Хогвартса ты выбрала меня? Неужели рыжий Уизли настолько плох в постели, что ты решила переметнуться к женщинам? Гермиона поперхнулась слезами и густо покраснела. Она несильно ткнула Беллу кулаком в бок. — Белла! Как тебе не стыдно! — Ой, да ладно, — рассмеялась Белла, и этот смех был таким искренним, таким живым, что Гермиона невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Пойдём. — Белла взяла её за руку. — Пойдём ко мне. Будем пить чай, болтать и делать вид, что мы приличные женщины. Она провела Гермиону через потайную дверь в свои личные покои. Это была уютная, хоть и мрачноватая гостиная с огромным камином, мягкими диванами и стеллажами с тёмными фолиантами. Белла усадила девушку на диван, накрыла её пледом и устроилась рядом, притянув к себе. Они сидели в тишине, слушая треск поленьев в камине. Рука Беллы перебирала кудри Гермионы, и это было так успокаивающе, так правильно. — Как давно это началось у тебя? — тихо спросила Белла, нарушая молчание. — В начале года, — так же тихо ответила Гермиона, прижимаясь к ней плотнее. — Сначала я думала, что это просто... ну, увлечение. Профессор красивая, харизматичная, а у меня гормоны. А потом... потом я начала чувствовать твои эмоции. И испугалась по-настоящему. — Она подняла голову и посмотрела в глаза Белле. — А почему ты отталкивала меня? Вчера. Я не про то, что сейчас, а вообще. Ты всегда была... колючей. Беллатрикс долго молчала. Гермиона уже решила, что ответа не последует, и хотела сменить тему, но женщина заговорила. Её голос был низким, лишённым эмоций, словно она читала чужую, очень страшную книгу. — Знаешь, детка, жизнь — та ещё стерва. И люди вокруг — тоже. У меня был друг. Лучший. Мы пошли в паб, он напился, как гриндилоу, и решил, что я ему что-то должна. Он чуть не изнасиловал меня тогда. Я отбилась, сбежала. А он, чтобы оправдаться, растрепал всем, что я проститутка. — Гермиона ахнула, но Белла продолжила, её пальцы сжались в кулак. — Слухи дошли до отца. Ему и доказывать ничего не надо было. Он решил, что дыма без огня не бывает, и несколько раз применил ко мне Круциато. Для профилактики. Чтобы неповадно было. — Белла... — прошептала Гермиона, чувствуя, как у неё самой сводит скулы от ужаса. — Потом меня против воли выдали за Рудольфуса Лестрейнджа. — Голос Беллы стал жёстче. — Мой «любящий» муженёк в первую брачную ночь просто взял меня силой. Не то что смазки — прелюдии никакой не было. Просто пришёл, сделал своё дело и ушёл. И так было постоянно. Насилие, измены, боль. — Она сглотнула. — А когда он узнал, что я предпочитаю женщин, его изощрённость не знала границ. Он насиловал меня снова и снова, доказывая, что я «неправильная». Я подала на развод. Мой отец пришёл в бешенство. Он избил меня и, конечно, снова применил Непростительное. Несколько порций Круцио. Чтобы я не забывала, что позорю род. Белла замолчала, и Гермиона видела, как по её щеке течёт слеза. Она потянулась и поцеловала эту слезу, потом другую, потом третью, собирая губами всю боль, которую могла. — Ты можешь не продолжать, — прошептала Гермиона. — Не надо. Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Нет, я закончу, — твёрдо сказала Белла. — Ты должна знать, в чьи руки идёшь. Мой отец... он перешёл все границы. В тот день он... — её голос дрогнул. — Он изнасиловал меня сам. Собственную дочь. Так, что я залечивала последствия месяц. А потом вышвырнул из дома, как нашкодившую кошку, и велел больше не появляться. Когда он умер, я стала наследницей всего. Думаю, он перевернулся в гробу, узнав, что всё его состояние досталось «шлюхе и позору семьи». Гермиона прижалась к ней всем телом, обхватив руками, словно пытаясь защитить от всех этих кошмаров. Она плакала, не скрывая слёз. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — прошептала она. — Ты пережила такое... и осталась собой. Ты не сломалась. Я люблю тебя. Я никому не дам тебя в обиду. Никогда. Они проговорили всю ночь. Обо всём. О детстве, о страхах, о магии, о книгах. Белла рассказывала о своих сёстрах, о тёмных ритуалах, о том, как выживала в мире чистокровных интриг. Гермиона — о маггловских родителях, о дружбе с Гарри, о своей страсти к знаниям. Они смеялись, спорили, снова замолкали и просто смотрели друг на друга, и каждый взгляд был откровением.

***

Гермиона проснулась первой. Серый рассвет пробивался сквозь тяжёлые шторы. Она лежала на диване, укутанная в плед, а на её груди, свернувшись калачиком, мирно спала Беллатрикс Блэк. Во сне она выглядела такой беззащитной, такой молодой, без обычной маски сарказма и высокомерия. Гермиона боялась дышать, чтобы не разбудить её. Она осторожно, кончиками пальцев, обвела контур её лица — высокий лоб, острые скулы, чувственные губы. Это было так невероятно, что она всё ещё ждала, что это сон и она вот-вот проснётся. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, малышка, я решу, что у меня что-то с лицом, — хриплым со сна голосом пробормотала Белла, не открывая глаз, но на её губах заиграла лёгкая улыбка. — Доброе утро. — Доброе утро, — смущённо прошептала Гермиона. Белла открыла глаза и, не говоря ни слова, потянулась и поцеловала её. Поцелуй был нежным, почти целомудренным, но когда они отстранились, раздался тот самый звук — влажный и интимный «чмок», от которого щёки Гермионы вспыхнули алым. — Очаровательно, — усмехнулась Белла, глядя на её румянец. — Ладно, детка, тебе пора возвращаться, пока весь замок не переполошился. Я не знаю, когда смогу освободиться сегодня, но ты это поймёшь. Она поднялась и подала Гермионе руку. — Хорошего дня, Белла. — И тебе, малышка. Беги. Гермиона выскользнула из покоев и, стараясь не бежать вприпрыжку, направилась в башню Гриффиндора. Мир вокруг сиял новыми красками. Она чувствовала на губах вкус её поцелуя, в волосах — запах её духов, а в груди — огромное, тёплое, всепоглощающее счастье. И она точно знала: это только начало.