О чём поют дожди и вьюги

      То, что Шинра куда-то запропастился, Аято замечает отнюдь не сразу. Он завален работой буквально по уши и не вылезает из бумаг и коротких встреч, а еще старательно отстаивает свою позицию как главы клана: вассалы смотрят на Аято как на кусок мяса и считают, что без их «искренней» поддержки и «ценных» советов он не справится.       Корабль идет ко дну только со своим капитаном, думает Аято, сцепив зубы, и скулы сводит от приторно-сладкой улыбки, приклеенной к губам. Внутри ворочается что-то зубастое и страшное, но Аято держит зверя на цепи и не позволяет ему вырваться на свободу. Пока вассалы не переступают черту, он может смириться с ехидными смешками и снисходительными взглядами; если же кто-то из них решит перейти за грань дозволенного, Аято не станет мешкать.       Шакалов надо изводить, пока они не подобрались слишком близко и не захотели отведать человеческой плоти.       За всеми переговорами, встречами и документами Аято забывает, что такое есть и спать. Матсумото-сан ворчит и укоризненно качает головой, стараясь впихнуть в Аято лишнюю булочку, Аяка встревоженно смотрит огромными серо-стальными глазами, но не смеет подходить ближе: наверняка не хочет беспокоить, тактичное дитя, устало думает Аято, когда провожает ее взглядом и сокрушенно морщится. Последнее, о чем он мечтает, – это отдалиться от малышки Аяки, единственной родной крови, оставшейся в живых.       Однако бесконечный круговорот работы берет свое, и Аято все реже засыпает в спальне, все чаще – в кабинете, засидевшись за бумагами допоздна. Он старается вывезти на своем горбу весь клан, хотя знает, что до восстановления былого величия клана, начавшего увядать еще при живом отце, нужно пройти слишком долгий путь.       – Господин, – как-то негромко окликает его Тома в одно из немногочисленных мгновений, когда Аято позволяет себе перевести дух и посетить кухню. Вокруг нет никого, низенькая печь источает терпкий жар, кусающий щеки, а Аято вдохновленно ждет, когда же в пузатом чайнике наконец-то заварится любимый чай. – Вы не видели Шинру?       Аято медленно переводит взгляд на Тому, моргает, затем слегка хмурится и трет переносицу, стараясь вспомнить, когда ему в последний раз попадался на глаза пушистый черно-белый хвост, а после понимает, что окончательно потерял счет времени. Предыдущие две-три ночи Аято даже не ночевал в постели, оттого встречи с Шинрой окончательно свелись к минимуму: до этого лис неизменно забирался к Аято под бок и сворачивался клубочком.       Внутри загорается что-то похожее на беспокойство: раз уж Тома не видел Шинру, значит, он действительно куда-то запропастился, а это уже похоже на проблему. Аято бросает на чайник тоскливый взгляд, повторно трет переносицу и отлипает от края столешницы, перехватывая с блюдца одну из припасенных на черный день моти. Тома изумленно приподнимает брови и даже приоткрывает рот, и в его глазах застывает безмолвный вопрос, на который Аято незамедлительно отвечает:       – Пойдем, поищем нашу пропажу.       В голову, разумеется, начинает лезть наихудшее: а вдруг Шинра сбежал? Или его кто-то выкинул за пределы поместья? Или его украли? Мало ли что с ним могло произойти, а он даже толком не может дать отпор: ну не лапами же, в которых он путается и иногда чуть ли не считает за врага народа, хотя это его конечности, а не чьи-то еще. Он трет висок, чувствуя, как головная боль, которую он надеялся заглушить свежим ароматным чаем, становится сильнее и настойчиво штурмует бастион мыслей Аято.       Что ж, вот он и развеется: поищет по всему поместью меховую потеряшку. Чем не отдых для души и тела?       Изумленный взгляд Томы Аято чувствует кожей, но вслух ничего не говорит: знает, что Тома примет любое решение, каким бы странным оно ни было. В конце концов, Тома согласился остаться в услужении семьи Камисато, когда та не могла дать ему ровным счетом ничего: ни статуса, ни денег, ни должного уважения в кругах Иназумы. Для иназумцев, настороженно относящихся к гостям, Тома – чужак, который вызывает у них опасения, а связь с ослабевшим кланом и вовсе не добавляет ему очков репутации.       Но Тома никогда не жалуется, Тома уже успел доказать свою надежность, как и то, что на него можно положиться: он никогда не чурается любой работы, даже самой грязной, не боится запачкать руки и продолжает делать все, что в его силах, лишь бы клан Камисато процветал.       С такими помощниками, с улыбкой думает Аято, семья сможет вновь подняться с колен.       Они разделяются: Тома, разумеется, берет на себя обыск таких мест, как кладовая, ванная и прочие, где может быть не очень чисто. Озабоченность Томы чистотой одежды – и, возможно, духа Аято – слегка веселит, но Аято не сопротивляется и не возмущается, хотя Тома, по сути, первым предлагает нехитрый план. Он направляется в сторону отведенных ему для поисков зоны: его спальню и спальню Аяки, гостевую и рабочий кабинет.       – Шинра? – мягко зовет Аято, заглядывая под стол, но вместо пушистого лиса обнаруживает там смешную игрушку в виде не то зайчика, не то котика, но довольно неумело сшитого, пусть и со всей душой. Видимо, это дело рук Аяки: та совсем недавно начала осваивать вышивание, хотя и старалась об этом не распространяться. – Играешь в прятки, значит?       Шинра, разумеется, не отзывается, а жаль: какой-нибудь типичный лисий смешок сейчас был бы весьма кстати. Аято задумчиво чешет щеку, обходя гостевую комнату по периметру и заглядывая во все щели, и не находит ни следа лиса: слуги слишком старательно убираются, раз на мебели не остается ни волосинки, что странно, учитывая нахождение в доме живого и очень волосатого существа. Аято вспоминает, какой густой у Шинры подшерсток, толстый и плотный; наверное, ему будет очень жарко во время лета…       В рабочем кабинете Шинры закономерно не находится. Аято косится на стопки документов, так и шепчущих: «Ну же, давай, вернись к нам, мы ждем», но умудряется устоять перед их неземным обаянием, а потому терпеливо осматривает каждый угол, где, по его мнению, может спрятаться тушка лиса, успевшего чуть-чуть отъесться после побега. Ошейник с него все же умудрились снять, да притом без особых проблем: радовало, что вещица оказалась совершенно простой и не доставила никаких неудобств. На тонкой лисьей шейке проступила проплешина на том месте, где до этого было железо: видать, Шинра достаточно долго промучился в заточении. И как же ему тогда удалось сбежать?..       Аято добирается до своей спальни и выразительно окидывает ее взглядом. На заправленной постели Шинры, разумеется, не видно, хотя Аято с легкостью может представить распростертую по покрывалу черно-белую лисью тушку; под тумбочкой Шинра не обнаруживается тоже, как и в кресле, как и за ним…       Но вот дверца шкафа кажется подозрительно открытой. Аято трет висок, отзывающийся слабой головной болью, вздыхает и тихо подходит к шкафу – дверца поддается совершенно бесшумно, и Аято безошибочно находит взглядом пушистое тельце.       Нашлась пропажа.       Шинра лежит, свернувшись в клубочек и умилительно уткнувшись носом в хвост. Аято застывает на месте, не уверенный, как правильно стоит реагировать: вся одежда на полке разворошена и теперь больше напоминает хаотичное гнездо, в центре которого лежит лис. Аято внутренне усмехается: чем-то они похожи в своем неосознанном стремлении к хаосу. Шинра наверняка все перелопатил, когда пытался забраться и устроиться поудобнее.       Аято присаживается на корточки, придерживая кимоно, и заглядывает в медленно открывающиеся разноцветные глаза. Шинра смотрит как будто сквозь него, словно он находится не здесь, а в какой-то другой реальности.       – И что ты тут устроил? – любопытствует Аято, склоняя голову к правому плечу. Пока что он решает, что ругать Шинру не стоит. – Не стыдно тебе?       Во взгляде Шинры становится чуть больше осмысленности, он даже приподнимает голову, забавно шевеля носом, но потом снова опускает и резко вздыхает, прикрываясь хвостом. Что-то с ним определённо не так, без дальнейших намёков понимает Аято. Вот только что?       – Аято, ты уже нашёл Шинру? – спрашивает неожиданно появившаяся за спиной Аяка. – Тома сказал, что он пропал.       – Да… – задумчиво тянет Аято, поглядывая через плечо. – Он устроил гнездо из одежды в моём шкафу.       Что странно, Аяка ни капли не удивляется, а подходит ближе и склоняется над Аято, внимательно рассматривая Шинру. Она осторожно, еле задевая, касается плеча, а потом отстраняется и отходит едва ли не на метр в сторону, словно кто-то может её наказать. Но Аято же не стеклянный, он не сломается, если Аяка немного на него обопрётся, хотя та словно старается поддерживать правила приличия, даже наедине.       – Шинра недавно так же прятался у меня в шкафу, – делится Аяка, складывая руки перед собой. – Он вообще в последнее время часто выглядит грустным и поникшим.       Это достаточно неожиданная новость для Аято. Из-за работы он совсем не обращал внимания на Шинру, только изредка поглаживал его перед сном или же утром – когда ещё засыпал в спальне. Стоило всё же больше следить за ним, раз уж это Аято притащил его в поместье. Может, Шинре не хватает внимания?       Аято осматривает его ещё раз и подмечает, что Шинра выглядит вяло, хотя обычно он любит вовсю воевать с собственными лапами или же исследовать разные углы поместья.       – Иди сюда, – вздыхает Аято, вытаскивая Шинру из шкафа. Тот почти незаметно сопротивляется: кое-как дёргает лапами и хвостом и тихо поскуливает, но обмякает и прекращает, стоит пристроить его мордой на плече, поддерживая одной рукой.       – Может, он заболел? – предполагает Аяка и аккуратно почёсывает большое мохнатое ухо. – Или съел что-то не то?       Что-то подсказывает Аято, что не в болезнях дело. Есть какая-то другая причина такого состояния Шинры, но он никому, к сожалению, не может об этом рассказать.       – Мне кажется, что дело в другом, – вздыхает Аято и начинает гладить Шинру по спине. – Не поделишься с нами?       Шинра очень вяло фыркает Аято в воротник и никак не реагирует на творимые с ним действия, только безразлично принимает почёсывания и поглаживания. Аяка подключает и вторую руку, куда настойчивее чешет уши, иногда переходит на шею, и немного напряжённо сопит, сосредоточенно сверля взглядом чёрный загривок.       – Может, ты хочешь на улицу? – предлагает Аято, плечом аккуратно тормоша морду Шинры. Тот странновато постанывает и царапает тупыми коготками по груди, но Аято не понимает, что это за ответ, поэтому принимает за согласие. – Пойдёшь с нами, Аяка?       Та забавно округляет глаза и складывает руки перед грудью, соединяя кончики пальцев. Только недавно Аято вспоминал о том, что из-за работы стал меньше внимания уделять Аяке и это, объективно говоря, стоит исправить. Он никогда не сможет себя простить, если чем-то обидит её или же обделит любовью.       – С радостью, – искренне улыбается Аяка и настойчиво тискает Шинру за мягкое брюхо.       Тот ворочается, елозит подбородком по плечу, а потом издаёт типичное лисье хихиканье, хотя и непривычно тихое. И Аято тоже зарывается рукой в густую шерсть на груди и беспощадно, но с нежностью почёсывает короткими ногтями.       Смех Шинры через некоторое время становится громче, и он начинает намного активнее извиваться в хватке Аято, даже держать его становится тяжелее.       – Такой милый, – хихикает Аяка и очаровательно прижимается щекой к боку Шинры, заглядывая в лицо Аято. – Хорошо, что ты его принёс.       Аято кивает в ответ и поглядывает на щурящегося Шинру, который прижимает ухо к голове. Он тяфкает, а потом внаглую прикусывает плечо Аято, хотя через все слои ткани зубы совершенно не чувствуются.       – А ты повеселел, – усмехается Аято и перехватывает Шинру поудобнее в две руки. – Идём во двор.       Аяка отпускает Шинру, одаривает ещё одной улыбкой и идёт к выходу первая, сцепив за спиной руки. И всё же проводить время с семьёй намного приятнее, чем с бумагами и вассалами, думает Аято, поглаживая пальцем лисью челюсть.