О чём поют дожди и вьюги

      Внутри разливается ярость столь жгучая, что становится трудно дышать. Аято сидит, уставившись на барабанящие по столу пальцы, и всеми силами старается взять себя в руки. Получается, откровенно говоря, плохо: в последний раз, когда он вышел из себя, последствия оказались весьма плачевными, горький опыт Аято запомнил надолго и повторять не собирался никогда в жизни; он глава клана, комиссар, а потому не имеет права действовать на эмоциях.       Даже если соблазн перерезать пару нахальных глоток и вырвать несколько сердец пожирает его изнутри. Аято знает: сил осуществить желаемое у него хватит.       Да только никто этого не оценит, похищенная Аяка – в том числе.       Комиссар всегда должен оставаться в здравом уме и твердой памяти, как мантру твердит Аято, никогда не терять контроль, видеть картину целиком и оставаться сосредоточенным на текущей цели, даже если любимую младшую сестру похитили, вознамерившись сыграть в бога и унизить клан Камисато с целью возвыситься за их счет.       Аято потряхивает. Похищение Аяки не идет ни в какое сравнение с похищением Шинры: если с последним Аято разобрался без особых проблем, то пропажа сестры начисто выбивает из колеи, вынуждая чувствовать себя беспомощным. Аято обещал Шинре, что с ним больше такого не повторится, но все равно не справился: расслабился, снизил бдительность, а в итоге упустил момент, когда ситуация стала набирать новые обороты.       И какой он после этого старший брат, не говоря уже о главе клана?       – Эй, – вдруг окликают его. Аято даже взгляда не поднимает: так старательно наблюдает за барабанящими по столу пальцами, что, кажется, вот-вот прожжет в них дыру. – Аято.       Аято не отвечает. Погруженный в свои мысли, утопающий в ослепляющей ярости, он лишь стискивает зубы крепче, чувствуя, как под кожей ходят желваки. Шинра – это он, кто еще может отличаться такой же беспардонностью? – шумно вздыхает, затем чешет голову и внаглую запрыгивает на край стола, усаживая на него пятую точку.       Этого Аято, разумеется, попросту проигнорировать не может, а потому поднимает на Шинру глаза. Тот в ответ смотрит совершенно спокойно и невозмутимо, даже с примесью усталости, словно не понимает, почему Аято так себя ведет и столь сильно переживает. Привычное апатичное выражение лица Шинры почему-то выводит из себя окончательно, поэтому, когда Шинра склоняется чуть ниже к Аято, он попросту сталкивает его со стола.       Шинра валится на пол, звучно бьется локтем о дощатый пол и выплевывает едва слышное «блять». Аято подскакивает на ноги и смотрит на Шинру сверху вниз.       – Ты выбрал не лучшее время, чтобы действовать мне на нервы, – прохладно цедит Аято и угрожающе суживает глаза.       Слышится шумный вздох, Шинра без труда садится, скрещивая ноги перед собой, и поднимает взгляд на Аято.       – Слушай, тебе надо успокоиться, – меланхолично говорит Шинра, дергая ухом. – На горячую голову столько херни наворотить можно, вовек не отмоешься потом, это я тебе гарантирую.       – Мою сестру похитили, единственного оставшегося в живых члена семьи! – шипит Аято. Гидро Глаз Бога холодит бедро, готовый выплеснуться наружу всеразрушающим потоком, и Аято кажется, что он вот-вот обратит мысли в действие. – Как ты вообще можешь оставаться таким спокойным?!       – Похитили сестру главы моего клана, мою наставницу по овладеванию Глазом Бога, горячо любимую младшую подругу, – все так же меланхолично отвечает Шинра. Он все еще спокоен, однако температура в комнате падает на пару градусов. – Если я буду орать и наводить панику, это поможет ее найти, как думаешь?       Аято как холодной водой окатывает. Он отшатывается, с силой прижимая пальцы ко лбу, и жмурится так, что перед глазами принимаются плясать цветные круги. Внутри все еще клокочет гнев вперемешку с искренним страхом за Аяку, которые и вышли на первый план, затмив остальные, более разумные мысли. Аято – все еще глава клана, он не может позволять эмоциям овладевать собой; значит, ему есть куда стремиться и с чем работать.       Но это потом. Метание зверя, запертого в клетке, никак Аяке не поможет.       – Возьми себя в руки, придурок, – говорит Шинра и широко зевает, обнажая острые клыки. – Шаг – это победа к проигрышу. То есть проигрыш – это шаг к победе. У тебя же всегда есть запасной план для запасного плана? Вот и начинай действовать.       – Только ты можешь назвать главу клана придурком и не получить после этого наказание, – качает головой Аято, открывая глаза. Шинра сидит, опершись руками на пол, и, запрокинув голову, сквозь полуприкрытые веки наблюдает за Аято снизу вверх. – Мы тебя слишком разбаловали.       – Быть кицунэ – это тебе не ежа мыть, – отвечает очередным ребусом Шинра и дергает уголком рта в намеке на улыбку. – Мы все переживаем за Аяку, но только ты можешь вести нас в бой. Ты глава клана, и мы последуем за тобой по первому же приказу, Аято.       Аято некоторое время смотрит Шинре в глаза, а затем коротко, отрывисто кивает и протягивает руку. Шинра в ответ довольно щурится и вкладывает руку в ладонь Аято. Рука Шинры крепкая, мозолистая из-за многочисленных тренировок и прохладная – уже из-за Глаза Бога. Даже будучи человеком, умеющим превращаться в лису, Шинра зачастую мерзнет, поэтому предпочитает спать в пушистой форме под чьим-то теплым боком, обожает греться в лучах солнца и любит нежиться у огня в особо неприветливые дни.       Боль, растерянность, страх и ярость Аято принадлежат не только ему, но и всему клану Камисато. Некрасиво с его стороны думать, что никто не испытывает таких же эмоций, как и он сам.       – Прости. И спасибо, – коротко выдыхает Аято и едва уловимо качает головой, когда Шинра чуть крепче сжимает его ладонь. Признание своих ошибок внутри семьи – это правильный, полезный навык, который позволяет Аято устанавливать связи с теми, кто ему дорог. Он глава клана, но вместе с тем – самый настоящий человек, и он тоже иногда не знает, как стоит поступить.       Кто, если не верный член семьи, сможет отрезвить Аято, если он вдруг зайдет слишком далеко?       Шинра хмыкает, и его глаза блестят медом и синевой моря, когда он чуть высокомерно приподнимает подбородок и расплывается в клыкастой улыбке.       – Свои люди, сочтемся, – отвечает он, взмахивая пушистыми хвостами, и словно невзначай задевает ногу Аято одним из кончиков. – Например, за партией в «Каркассон».       Аято ведет плечом. Да, Шинра активно начал претворять в жизнь все свои планы касательно настольных игр, а потому не менее активно тестирует их на всех, кто попадется ему под руку. Большинство из так называемых «настолок», которые так обожает Шинра, требуют немало времени на одну партию, а еще – усидчивости. Более того, Шинра постоянно выигрывает, хотя – Аято уверен – даже не пытается жульничать: просто берет опытом.       Иногда Аято хочет выиграть просто для того, чтобы утереть Шинре нос. Тот, конечно, не задается, но вид после очередной победы принимает крайне самодовольный.       – Хорошо, сочтемся, – послушно кивает Аято и выпускает ладонь Шинры. Тот лишь взмахивает хвостами, и в комнате снова становится тепло, однако собственная рука почему-то кажется Аято излишне пустой, и он некоторое время гипнотизирует ее взглядом, не понимая, что не так.       Выбросить из головы лишние мысли оказывается до неприличного просто, и Аято фокусируется на единственной важной на текущий момент цели. План созревает моментально: Аято привычно прощелкивает все возможные варианты и формирует самый подходящий. О выгоде для клана даже речи не идет: украденная принцесса сама по себе является поводом для того, чтобы как следует продемонстрировать всем желающим ублюдкам, почему повторять незабываемый опыт не стоит.       Камисато уже давным-давно отрастили крепкие клыки и острые когти, выдирать которыми вражеские глотки становится не так уж-то и сложно. Шавки должны знать свое место – и Камисато покажут, какое именно.       Ключевым звеном плана становится Шинра, которого уже давно пора вывести в свет, пусть даже столь неприглядным образом. Аято не сомневается, что Шинра справится с задачей, если разрешить ему разгуляться на полную: он следил за успехами Шинры на поприще освоения и Глаза Бога, и оружия, и прочих тренировочных комплексов и с уверенностью может сказать, что из домашней лисы комиссара его можно превратить в страшного ледяного зверя семьи Камисато, который будет сниться противникам в кошмарах.       Шинра удивительно изобретателен и имеет очень живое воображение; уж он-то точно позаботится о том, чтобы недругам снились кошмары еще долгое-долгое время.       Впрочем, заставлять Шинру убивать Аято не собирается: прекрасно осознает, что тот пока что к этому не готов. Отнимать жизни – задачка как раз для ниндзя Шууматсубан, а не для обыкновенного гражданского из другого мира, в жизни никого не убившего. Ворваться на вражескую территорию и разнести ее в щепки – тоже своего рода боевое крещение, и для первого раза его хватит с головой. Аято знает, знает и Шинра: если дела будут продолжать идти подобным образом, вскоре ему придется пройти переквалификацию из простого гражданского во что-нибудь более серьезное.       Все они понимают, что Тейват – опасное место, а за их спинами всегда будет дышать кто-то желающий подсидеть клан или отдельных его членов. Рано или поздно Шинре придется «повзрослеть», пусть даже столь некрасивым, ужасным образом.       Отбирать жизни – страшный грех, который не каждый готов на себя повесить. Аято искренне хочется, чтобы Шинра как можно дольше избегал этой участи, но все отлично знают, что путь, по которому следует носитель Глаза Бога, чаще всего сопровождается сложностями.       Шинра светлее многих, с кем Аято знаком, и ему совсем не хочется, чтобы этот свет погас.       Благодаря Шууматсубан они быстро узнают, что одна из недавно нанятых Матсумото служанок оказалась шпионкой, причем весьма умелой, раз ей удалось ускользнуть из-под надзора сразу двоих опытных ниндзя, приставленных к Аяке. Куреха, одна из телохранительниц принцессы клана, выглядит спокойной, когда берет всю вину на себя, лишь раздосадованно и яростно блестит лиловыми глазами. Аято давно знает Куреху, как и Аяка, которая Курехе крайне симпатизирует, но не может не злиться на нее: будь она со своим напарником, Ооширо, внимательнее, похищения бы не случилось.       Но Ооширо усыпили, а от погони служанка-шпионка сбежала вместе с чем-то опоенной Аякой, и Куреха осталась ни с чем – она же и принесла новость о похищении. Взмыленная Куреха появилась на пороге кабинета Аято тенью, выпалила как на духу «принцессу похитили» и уставилась на него полными ужаса глазами. Впервые в жизни Аято увидел уравновешенную Куреху такой взвинченной и впервые в жизни испытал желание встряхнуть ее и заорать в лицо, но каким-то чудом сдержался.       Сейчас-то он понимает: что Куреха, что Ооширо и так достаточно наказаны, будучи отстраненными от миссии по спасению принцессы клана, переданными тюремным надзирателям Шууматсубан и купающимися в бесконечно глубоком чувстве вины. Давать им спуска Аято не собирается: у него нет времени разбираться с последствиями чужой безалаберности, когда на кону стоят жизнь и здоровье его сестры.       – Харада во всем виноваты, говоришь, – задумчиво тянет Шинра. Он меланхолично смотрит в темнеющее небо и перебирает кисточки на поясе. Шинра высокий и внешне нескладный, даже несколько несуразный, но в последнее время он двигается настолько грациозно и легко, что от него невозможно оторвать взгляд. Возможно, Шинра наконец-то достиг со своим телом полной гармонии и слился с новой сущностью, но эти перемены ему определенно к лицу. – За Иендо пришли мстить? Очень опрометчиво с их стороны.       – Не совсем так, – поправляет Аято. Они вместе с Шинрой принадлежат к первой группе, которая пойдет атаковать главное поместье Харада. Вторая группа во главе с Томой отправится вызволять Аяку, а третья – искать доказательства спланированного похищения химэ клана Камисато. В том, что все три группы исполнят отведенные им роли, Аято не сомневается. – Да, Иендо и Харада давно состоят в дружественных отношениях, однако после недавнего падения Иендо Харада решили показательно оборвать с ними все связи, чтобы не дай Архонты их не стали ассоциировать с проигравшими.       – Сосальная дистанция три метра, – бормочет Шинра. Первое сказанное на его родном языке слово Аято непонятно, но в этот раз он не решается уточнять.       – Харада, скорее, не понравилось, что мы прогнули под себя нескольких крупных поставщиков руды и металлов, – прохладно продолжает Аято. У них есть буквально пара минут до того, как они начнут операцию, и ему хочется прояснить несколько моментов. – Они пытались переманить их, но нашу цену перебить так и не смогли. У Харада нет альтернатив в плане поставок, потому что весь остальной рынок поделен между более сильными конкурентами, которым не составит труда их задавить.       – Дай угадаю, нишеваться они даже не пытались, потому что привержены традициям и понятия не имеют, что можно жить как-то по-другому, а не так, как их предки, – закатывает глаза Шинра, беспокойно подергивая ушами.       Если судить по тому, как Шинра теребит кисточки пояса, то можно понять, что он слегка нервничает. Шинру вообще мало что способно вывести из себя, поэтому Аято решается: быстро кладет ему руку на голову и успокаивающе гладит между ушами. Шинра – здоровый лоб – осекается и смотрит на Аято так, словно у него выросла вторая голова.       – Харада попытались обратиться непосредственно к нам, но мы так и не достигли соглашения больше чем по половине пунктов, указанных в составленном ими контракте, – произносит Аято. Шинра смотрит на него исподлобья и склоняет голову чуть ниже, очевидно поставляясь под ласку. Аято внимательно глядит на Шинру в ответ, а после веско добавляет: – А еще предложили выдать Аяку за наследника Харада.       Шинра застывает, его уши на мгновение встают торчком, а потом угрожающе прижимаются к голове. Он выпрямляется, и рука Аято безвольно соскальзывает с черно-белых прядей, и внутри застывает мрачное удовлетворение вперемешку со стыдом. Манипулировать окружающими для достижения наилучших результатов несложно, главное, знать, на что давить; то, что теперь Шинра будет относиться к похищению в несколько ином ключе, Аято знает наверняка.       – Я вморожу гандона в глыбу, если он хоть пальцем тронет Аяку, – рычит Шинра, и Глаз Бога на его шее угрожающе загорается холодным голубым светом. Он смотрит Аято в глаза, и Аято чувствует, как по спине проходится мелкая дрожь.       Шинра отворачивается, когда видит приближающегося Тому, и идет навстречу. Аято провожает его слегка сутулую спину внимательным взглядом и видит, как воздух вокруг хвостатой фигуры подрагивает от энергии. Его не отпускает ощущение, что он только что разбудил хищного зверя.       Впрочем, чего скрывать – именно этого Аято и добивался. Он не сомневается в самоконтроле Шинры, а потому знает, что тот никогда не перейдет черту. Но Шинре, нервничающему перед первым своим публичным «выступлением», нужна дополнительная мотивация, чтобы стать жестче: Аято не хочет, чтобы он пострадал, а значит, Шинре надо набраться решительности.       А что, как не гипотетическая свадьба Аяки, может сильнее будоражить кровь меланхоличного лиса, возомнившего себя ее защитником?       Шинра безмолвно оборачивается в огромного черно-белого лиса, мощного и поджарого, буквально источающему энергию: его подпитывает неподдельная злость, усиливающая все чувства в несколько раз. Он бросает на Аято взгляд через плечо, а затем удивительно бережно перехватывает двумя хвостами и усаживает к себе на спину, вызывая шокированные вздохи присутствующих. Сам Аято едва сдерживает недостойный комиссара вскрик неожиданности, когда оказывается на большой теплой спине, и механически прижимается ближе.       Даже без седла сидеть верхом на Шинре достаточно комфортно, наверное, это какая-то особенная смягчающая лисья магия.       – Выступаем, – коротко объявляет Аято, обводя три группы взглядом, когда берет себя в руки после неожиданного оседлания лиса. Ясноокая луна скрывается за облаками, мир погружается во мрак, и вместе с этим Аято силой отрезает все эмоции, кроме холодного расчета: лишние помехи ему ни к чему.       Никто не осмелится им мешать: личные дела кланов касаются только самих кланов, и ни всемогущая Сёгун Райдэн, ни хитрая Гудзи Яэ не станут вмешиваться или тем более лишать Камисато права на месть. Должно быть, Харада не до конца осознают, что их ждет, надеются на случай или считают, что смогут противостоять Камисато. Они понадеялись на то, что хорошо спрятали Аяку и что успеют перестраховаться, выдав ее замуж за наследника Харада, но не учли, что Куреха не заснет от снотворного, подлитого в чай, и сумеет доложить о произошедшем.       Если Аяку выдадут замуж с использованием особого ритуала, разорвать брак так просто не получится, как и убить наследника Харада: традиции Иназумы поставят клан Камисато в невыгодное положение, выставив их как убийц мужа своей химэ, что всколыхнет общественное мнение и пошатнет только-только стабилизировавшееся положение в Иназуме.       К счастью, для подготовки к ритуалу требуется время, которого Аято как раз хватит, чтобы разобраться с теми, кто осмелился протянуть свои уродливые лапы к его младшей сестре.       Группа спасителей Аяки откалывается практически сразу же, за ними следует группа ищущих доказательства. Атакующая группа преодолевает оставшийся путь беспрепятственно, удивительная наивность со стороны Харада, которые, видимо, решили сделать ставку на время. Очень, очень глупо с их стороны не иметь запасного плана на случай провала; Аято не понять их мотивов, и он очень надеется, что нигде не ошибся.       Что ж, если уж и ошибся, то у него на каждую ошибку найдется свой ключ к ее исправлению. Другого не дано.       Практически на подходе к поместью Харада Шинра начинает злиться, и Аято приходится поглаживать его по голове и шее, чтобы успокоить. Аято буквально может чувствовать изучающие, заинтересованные взгляды ниндзя Шууматсубан, скользящих в тени, и предвкушает, сколько в будущем может посыпаться вопросов касательно огромной формы Шинры, ведь человеческую и миниатюрную лисью видели все, а эту только впервые. Про себя Аято называет ее «боевой»: такой взбешенный Шинра пробьет головой стену и даже не заметит этого.       Иронично, но так и случается, и Аято успевает попрощаться с жизнью, когда неукротимый Шинра с грохотом проламывает каменное ограждение и влетает во внутренний двор поместья. Аято придется провести с Шинрой воспитательную беседу о том, что в гости надо заходить через дверь; о том, что Аято сам попросил навести шороху да еще и науськал Шинру, он определенно будет умалчивать до последнего.       К их приходу, разумеется, готовы. Во внутреннем дворе кого только нет: и самураи клана Харада, и какие-то вольные наемники, и даже парочка отступников, за которых назначено вознаграждение… Шинра издает громоподобное демоническое лисье хихиканье, взмахивает хвостом, и температура окружающей среды вдруг падает сразу на добрых два десятка градусов.       Аято слышит приглушенное, едва внятное из-за низкого рокотания: «Слезай» и не успевает среагировать, как Шинра снимает его хвостом самостоятельно и бережно ставит на ноги. И зачем тогда просил слезть, если в итоге сам разобрался? Аято кладет ладонь на сая и выпрямляется в полный рост.       – Приветствую, комиссар Камисато! – кричит Даичи Харада, глава клана Харада, и торжество в его голосе слышится даже на расстоянии. Шинра угрожающе склоняет голову и взмахивает хвостом, который – к удивлению присутствующих – раздваивается. По толпе воителей Харада проходится изумленный ропот, и выражение лица Даичи Харада тоже слегка искажается. – Совсем скоро мы станем родственниками, разве ты не рад такой удаче?       С неба падает снежинка. Одна, вторая, третья. Шинра снова издает громогласный демонический смешок, и Аято слышит, как кто-то в толпе со звоном роняет оружие. «Кицунэ! – шепчутся люди, поддаваясь смятению своих умов. – Разве это не божественный кицунэ?»       Ну да, со смешком думает Аято, божественный. Видели бы они с утра заспанного раздраженного Шинру…       С губ срывается облачко пара. Аято приторно-сладко улыбается.       – Ну что вы, – мягко журчит он в ответ, вынимая из сая катану. Клинок приветственно звенит, и Аято любовно гладит лезвие подушечками пальцев. – Я не мог не прийти к дражайшим будущим родственникам, чтобы заглянуть им в любезные глаза. Ах да, я привел с собой нашего домашнего питомца. Он очень соскучился по любимой хозяйке. Верно, Шинра?       Огромные хвосты Шинры взвиваются в воздух, и Аято чувствует, как на кожу ложится какая-то кицунья магия. Зная Шинру, он не сомневается, что это наверняка что-то отводящее взгляды, специально для битвы, чтобы случайно не зацепило. Аято не против: сегодня Шинра главный герой вечера.       Снег начинает валить непроглядной белой стеной. Белая шерсть Шинры вспыхивает холодным голубым светом крио элемента, он запрокидывает голову и издает угрожающий, леденящий душу смешок, а после с силой бьет передней лапой по плитке, которой выложены дорожки во внутреннем дворе.       Слышится треск, и по земле проходит волна льда, сковывающая добрую долю воинов Харада. Не так, чтобы вкатать всех в айсберг, но чтобы хорошенько проморозить до костей, при этом оставить в живых; воздух звенит от магии, которую Шинра вкладывает в плетение заклинания, и безжалостная, лютая вьюга поет ему в знак поддержки.       Они собираются вырезать всех наемников и оставить в живых только половину клана Харада – только так можно будет донести до всех простую правду: с Камисато связываться себе дороже. Аято не видит, но чувствует, как среди противников мелькают тени верных Шууматсубан; наивно со стороны Даичи Харада думать, что Аято заявился к нему только с Шинрой.       – Это кицунэ! – верещит кто-то из задних рядов. – Откуда он здесь взялся?!       – Это не может быть кицунэ! – орет в ответ Даичи Харада, и его морщинистое лицо перекашивается от злости. – Ни в коем случае не дайте им выйти отсюда живыми!       Ну да, ну да, хмыкает Аято, и его катана обращается гидро элементом. Кто-то настолько сильно жаждет заполучить поставщиков, что готов пойти на убийство главы целого клана Камисато и свадьбу принцессы с наследником Харада. Аято даже забавно осознавать, что их до сих пор недооценивают; что ж, они с радостью уверят всех желающих в обратном.       Благодаря магии Шинры – иллюзорной, не иначе – наемники вообще не атакуют Аято; вероятно, для них Аято не существует, пока он молчит. Аято скользит среди врагов незримой тенью и следит за такими же тенями в лицах Шууматсубан, неуловимо лишающими наемников жизни. За Шинру он беспокоится больше всего, хотя к здоровенному разъяренному лису, плюющемуся снежками, насылающему бурю и сносящему людей взмахом хвоста, подойти откровенно страшно.       По двору разносится демонический лисий визг, и кто-то из наемников рядом с Аято позорно визжит, но тут же затыкается: Аято элегантно перерезает ему глотку, даже не запачкавшись. Из вьюги, лютой для Харада, забивающейся в уши, мешающей видеть и слышать, выступают фигуры, искаженные и страшные, сотканные из белого-белого снега; они верещат, воют и стонут, протягивая длинные руки с крючковатыми пальцами к врагам. У них нет глаз, одни лишь черные-черные провалы и огромные пасти, полные острых зубов.       Аято, конечно, ждал, что Шинра выдаст что-то подобное, но все равно впечатлен.       Поле битвы превращается черт-те знает во что, и благодаря этому Аято удается беспрепятственно добраться до Даичи Харада. Шууматсубан расчищают ему путь, и Аято, улыбаясь, заступает под крышу энгавы, а после одним резким движением выбивает из рук Даичи катану и располагающе улыбается.       – А вы не из тех, кто умеет уступать, не так ли, господин Харада? – журчит Аято, демонстративно стряхивая снег с плеча. Даичи смотрит на него налитыми кровью глазами и скалится как зверь; человек, который совсем потерял достоинство и беспросветно отчаялся. – Вам следовало быть терпеливее. Вода камень точит, вам ли не знать?       – Собака, вцепившаяся в кость, никогда ее не отдаст, – шипит в ответ Даичи, подбираясь: явно готовится атаковать. – Для столь юного возраста у вас слишком много спеси, господин Камисато. Вам бы поумерить свои амбиции, пока кто-нибудь не прищемил вам хвост.       – С радостью приму этот невероятно ценный совет из уст представителя старшего поколения, – отвечает Аято и улыбается так же паскудно, как и Шинра, устроивший очередную пакость.       Когда Даичи с ревом разъяренного зверя бросается с кулаками вперед, Аято в полной мере понимает, как именно улыбочки Шинры могут выводить окружающих из себя. Он ловко бьет Даичи в солнечное сплетение цубой, тот валится спиной в снег на энгаве, порывается встать, но натыкается на острие у горла.       – Надеюсь, вы и дальше сможете нести мудрость нам, неразумному младшему поколению, еще долгие-долгие годы, – поет Аято, взмахивая клинком. Белоснежный рукав окрашивается в алый; главное, чтобы Аяка не заметила. Аято находит взглядом коленопреклоненного широкоплечего ниндзя и бросает: – Разберись.       Ниндзя исчезает в тенях. Вьюга перестает петь свою яростную песнь, исчезают жуткие снежные чудовища, пространство перестает искажаться. Посреди подмороженных, как следует отметеленных – что за ирония – тел, постанывающих от боли и подвывающих от ужаса, сидит Шинра и смотрит куда-то в небо. Он не шевелится, его шерсть на фоне белых снежинок кажется чернильно-черной, а кончики хвостов уже не светятся голубым.       Шинра выглядит уставшим. Оно и немудрено.       Аято медленно приближается к Шинре и осторожно чешет мощную шею. Шинра совсем по-человечески вздыхает и подставляет ушастую голову под поглаживания.       – Ты молодец. Отлично справился, – тихо говорит Аято, прижимаясь лбом к пушистому лбу. От тепла кожи снежинки в шерсти тают, и становится самую малость холодно. – Идем домой, Шинра. Идем домой.       Он отстраняется и успокаивающе улыбается Шинре, который смотрит на Аято уж больно внимательно, а затем внезапно лижет в щеку шершавым горячим языком. Аято отшатывается от неожиданности, затем фыркает и с усмешкой мотает головой.       – Донесешь меня до дома, или ты слишком устал? – спрашивает Аято. Шинра в ответ разворачивается боком и бесцеремонно закидывает Аято на спину хвостами. – Что ж, чего-то такого я и ожидал. Возвращаемся.       До поместья они добираются чуть медленнее, чем от него до поместья Харада. Аяку уже должны были вернуть, и Аято не может не думать ни о чем, кроме ее самочувствия и состояния, но Шинру не поторапливает, хотя очень хочется: прекрасно понимает, что тому тоже пришлось нелегко.       Уже у дверей Аято спрыгивает со спины Шинры самостоятельно и не иначе как вламывается внутрь. Тома тут как тут: тараторит об успешном выполнении миссии и на ходу пытается что-то объяснить, но быстро замолкает, когда понимает, что его не слушают, и добавляет, что «юная госпожа в своей комнате».       Перед седзи, ведущими в спальню Аяки, Аято останавливается, выдыхает, стараясь хоть немного прийти в чувства, на мгновение прикрывает глаза и отодвигает створку. Аяка ворочается на татами, из-под края одеяла выглядывает ее перепуганное лицо, а потом она скулит:       – Братик…       И начинает рыдать.       Аято оказывается около нее в одну секунду, падает на колени рядом и притягивает в объятия. Аяка цепляется за него как утопающий за спасательную тростинку, жмется всем телом и содрогается от рыданий. Аято гладит ее по голове, спине и плечам, целует в макушку, шепчет какие-то успокаивающие глупости и покачивает туда-сюда, как маленькую.       Успокаивается Аяка быстро: испугалась, испереживалась и устала, Аято не может представить, какой это для нее был стресс. Он укладывает Аяку в постель и устраивается на полу поудобнее, рассматривая заплаканное раскрасневшееся лицо.       – Мало им досталось, – шелестит Шинра откуда-то из-за спины, но Аято даже не вздрагивает. Когда на макушку опускается тяжелая теплая ладонь, Аято выдыхает и горбится, ощущая, как сильно же он устал.       – Ничего, еще достанется, – шепчет Аято в ответ и прикрывает глаза, когда Шинра принимается перебирать его волосы.       Все хорошо. Теперь все будет хорошо.