О чём поют дожди и вьюги

      Улицы Иназума-сити украшены цветами, в воздухе витают тонкие ароматы праздничных яств и более яркие – благовоний. От преобладающих в декорациях светлых оттенков город преображается из привычного зелёно-розового в белоснежный и становится совсем иным, непривычным, удивительным. Даже сакуры в эти дни словно не спорят с праздником и сбрасывают меньше листьев, уменьшая количество чуждого настроениям розового.       Близится праздник белой весны.       Аято очень доволен организацией. В этот раз Трикомиссия одобрила идею разнообразить рацион праздничных лавок заморскими продуктами: из Мондштадта удалось привезти вина, из Лиюэ – пряностей и чая, из Сумеру – сладостей. То, что праздник по сути своей был исконно иназумским, по мнению Аято, вовсе не мешало праздновать его на более современный лад. Нужно ведь идти в ногу со временем, попутно налаживая связи с соседями.       Когда-то давно праздник белой весны не был единым: это были праздник весеннего равноденствия и неделя почтения предков.       Весеннее равноденствие всегда значит начало новой жизни, обновление природы и служит символом единения с ней людей. В этот день останавливаются все пахотные и земледельческие работы, люди благодарят природу за её красоту, силу и любовь.       Неделя почтения предков – более серьёзный, но, тем не менее, светлый праздник. Хотя, вернее будет сказать, событие. В это время принято вспоминать свою родню, совершать шествия на гору Ёго, воскуривать там благовония и проводить обряды, помогающие недавно почившим быстрее и спокойнее перейти в загробный мир.       Равноденствие всегда выпадает на неделю почтения предков. Считается, что в это время мир живых довольно близок к миру мёртвых из-за обновления природных сил, поэтому и переход душ проходит намного проще. В конце концов, чуть больше сотни лет назад Всемогущая Сёгун объявила праздник белой весны: выходной в день равноденствия, а три дня до и три после – дни почтения предков. Обряд перехода проводится вечером в белую весну, остальное же время этого дня отводится на любование природой и отдых.       Однако Аято не оставляет своих обязанностей даже в праздничный день. Более того, он внимательно следит за тем, чтобы всё было выполнено безупречно, никакие лавки не пустовали, везде соблюдался порядок, а с вероятными нарушителями расправлялись по щелчку пальцев. «Икигаи» тоже присоединился к празднованию: это была идея самого Шинры. Он даже, как выяснилось, заказал «лимитированную партию» шишек, посвящённых именно белой весне: лисята с белыми ушами и хвостами. Говорит, что ограниченный выпуск должен подстегнуть интерес к игре.       Аяка также принимает участие в организации: они с Томой организовали небольшую программу с мероприятиями для горожан и гостей. Какие-то сценки, игры, уроки по икебане из заранее засушенных цветов, а также небольшие исторические лекции и экскурсии для приезжих.       Неотъемлемой частью праздника является традиция одеваться в белое или же в расшитую белыми цветами одежду. Это олицетворяет чистоту, которую вносит в мир обновившаяся природа, и людям положено ей соответствовать, чтобы не нарушать баланс. И, конечно же, чтобы ничто не нарушало истончающуюся в этот день грань с миром мёртвых.       И Шинра в белом смотрится просто превосходно.       Пару раз Аято обнаруживает себя за тем, что самым натуральным образом пялится на Шинру, снующего между столами и комнатами. Простой визит в «Икигаи» с проверкой заканчивается тем, что глаз Аято цепляется за контраст белоснежного кимоно, расшитого полупрозрачными голубыми снежинками, и угольно-черных хвостов, волос и ушей, и оторвать взгляд просто невозможно. Даже кожа уже не кажется такой бледной: на щеках заметен здоровый румянец от беготни, Шинра задорно улыбается, скалясь, забавно щурится, с огромным энтузиазмом бегает от комнат до прилавка с шишками и обратно.       И, что самое интересное, пару раз даже поглядывает на Аято с таким видом, словно приглашает бросить дела комиссии и присоединиться к празднеству и играм.       Стоит отметить, что это несколько пересекается с планами Аято.       Постепенно толпы на улицах редеют, шум стихает: люди перемещаются на гору Ёго, чтобы из первых рядов насладиться обрядом перехода в исполнении Гудзи Яэ. Однако обязательно участвовать далеко не всем: это проводы недавно почивших, и потому многие к этому времени просто расходятся, чтобы устроить домашние застолья и отдохнуть после гуляний в семейном кругу.       – Ты что здесь делаешь? – дёргает ухом Шинра, только что вышедший из игровой комнаты с горой коробок в руках. – Ты разве не должен быть на обряде?       Он чуть хмурится и вертит ушами-локаторами на каждый шорох. По слегка румяным щекам понятно: Шинра уже тоже успел ухватить немного мондштадтского вина, но оно, возможно, и к лучшему. Во-первых, он охотнее согласится на предложение Аято, а во-вторых…       До чего же он очарователен.       – Ты пил? – вопросом на вопрос отвечает Аято, всё-таки решая уточнить кондицию Шинры. Так, на всякий случай. А то вдруг снова придётся помогать до постели добираться.       – Совсем немножечко, чайную ложечку, – нравоучительным тоном рапортует Шинра, и Аято догадывается, что это какая-то расхожая в его мире цитата. – Но на вечер у меня были планы посерьёзней.       Шинра клыкасто улыбается и вдруг выуживает из-под стойки непочатую бутылку вина. Вот лисёныш, он ведь наверняка за неё не заплатил. Аято более чем уверен: Шинра найдёт тысячу и одну отговорку, чтобы его не уличили в краже. Хотя, с другой стороны, примерно такие планы у Аято и были на вечер, разве что без краж. Наверное, даже хорошо: ту бутылку, которая лежит в подпространстве, можно оставить на какой-нибудь другой подходящий случай.       – Пойдёшь со мной? – вдруг безобидно спрашивает Шинра и плавно ведёт хвостами.       – Куда? – слегка хмурится Аято, теряя нить разговора. Вроде как он собирался позвать Шинру, но, судя по всему, его опередили, и это… Стоит признать, сбивает с толку.       Аято привык всё контролировать, всё знать и обо всём иметь представление. Или хотя бы всегда иметь возможность уточнить текущую ситуацию у Шууматсубан. Но Шинра совсем-совсем не хочет укладываться в привычный жизненный уклад Аято. Он – воплощение спонтанности и хаоса, постоянно творящее какие-то абсолютно неожиданные шалости. Нередко нельзя даже предположить, что он выкинет или, наоборот, не выкинет. И каждый раз ещё нужно разбираться, что хуже.       В этот же раз у Аято был намечен какой-никакой план, который умудрился сломаться о непринуждённость Шинры уже на второй минуте разговора. Стоит, правда, признать, что, помимо всего прочего, в делах обольщения Аято до безобразия неопытен, и это так или иначе сказывается. Однако он полагается на своё умение импровизировать, которое пока что вполне себе выручало. И не раз.       – Я собирался пойти посмотреть на обряд, но не на гору, а отсюда, из города. На окраинах есть пруды, оттуда должен быть просто замечательный вид, – довольно заинтересованно объясняет Шинра, говоря при этом едва-едва быстрее, чем обычно. – Не думаю, что там сейчас будет много людей. Часть пошла на гору, остальные – по домам. Скорее всего, место нам обеспечено.       Шинра заговорщически дёргает бровями и подначивающе покачивает в руке бутылку.       И как ему такому отказать?       – На самом деле я и сам хотел предложить тебе составить компанию, – учтиво кивает Аято, создавая иллюзию инициативы. – Я собирался оставаться в городе, но пруды вполне подойдут. Если что-то произойдёт, оттуда идти совсем близко.       – Да-а-а, совсем близко, – Шинра нагло улыбается с видом «так я тебе и поверил», а потом вдруг хватает Аято за рукав и практически выволакивает на улицу.       Он ведёт какими-то узкими улочками, которыми Аято бы и в голову не взбрело пройти, но зато они оказываются на окраине города вдвое быстрее, чем если бы они шли иначе. Шинра замедляет ход только у ступеней, ведущих к прудам: дёргая ушами, внимательно осматривается, словно пытается убедиться, что вокруг никого нет. Пожалуй, Аято тоже не хотелось бы, чтобы им мешали. Он даже попросил ниндзя остаться в стороне.       – На траве или на лавочке? – непринуждённо тянет Шинра, скользя взглядом по очевидно безлюдному окружению. – Насколько переживаешь сегодня за свой костюм?       – Сегодня можно на траве, – с нотками ехидства отвечает Аято. Его начинают посещать некоторые сомнения в нетрезвости Шинры: сегодня он держится намного лучше, чем было в Мондштадте. Хотя, может, он и в самом деле выпил совсем немного?       Они проходят ещё немного дальше – ближе к отвесу скалы, на которой расположен город, – и пристраиваются под деревом. Выбор Аято кажется более чем удачным: тихо, спокойно, отличный вид на море и на гору Ёго. Гудзи Яэ наверняка опять добавит в обряд каких-нибудь впечатляющих спецэффектов, и видно их будет даже здесь.       – А почему ты не захотел посмотреть на обряд? Ты же его никогда не видел, – усевшись поудобнее, спрашивает Аято, наблюдая за тем, как Шинра осторожно вкручивает в пробку штопор.       В ответ сперва раздаётся пренебрежительное «ме», Шинра слегка морщит нос и перекладывает поудобнее хвосты, абсолютно ненавязчиво накрыв одним из них колени Аято.       – Яэ говорила, что в обряде ничего такого особенного нет, проводится он за три минуты, а то представление на час с танцами и заклинаниями – просто шоу для туристов, – Шинра начинает медленно доставать пробку. – Вдобавок, у меня-то никто не умирал недавно. Да и людей там много будет, в толпе ещё стоять – потом хвосты долго чистить.       Аято коротко усмехается. В семье Камисато, к счастью, за последний год тоже никто не ушёл – именно поэтому он может позволить себе провести вечер здесь, в городе, а не в первых рядах «представления».       Чего не сказать, например, о прошлой белой весне.       – Скучаешь? – с пониманием в голосе спрашивает Аято. Шинра отрешённо смотрит на вытаскиваемую пробку и отвечает не сразу.       С характерным звуком пробка таки покидает бутылку, Шинра вздыхает, делает глоток и только затем поворачивается и отвечает:       – Да если честно, уже нет, – качает он головой, а Аято начинает мягко гладить хвост, который с коленей медленно переполз выше, на бёдра. – Первое время было грустно и тяжко. Ещё и не в человеческой форме. А сейчас… Я уже не задумываюсь.       Шинра пожимает плечами и переводит задумчивый взгляд на вершину горы. По ленте фонарей можно проследить, как из города поднимается процессия, светящейся змеёй потихоньку заползает на гору, чтобы поудобнее расположиться и принять участие в обряде. Наверное, если бы Шинра скучал, он бы мог тоже там быть. В каком-то смысле он ведь тоже потерял свою семью в прошедшем году. Пусть, фактически, пересекать границу с миром мёртвых в Тейвате и некому.       Однако раз Шинра сам не считает это необходимым, то, вероятно, он и в самом деле смирился. Или же просто не хочет как-то переиначивать под себя смыслы обряда, притягивая за уши.       – Тут ведь всё другое, – вдруг продолжает Шинра, делает ещё глоток и протягивает бутылку. Аято на секунду замирает, а затем принимает её. Вопрос бокалов, как ни странно, абсолютно не волнует, хотя обычно ему пить из горла не позволяет воспитание. – И я другой. В какой-то степени я, наверное, оставил себя прошлого в том мире, чтобы начать… Хм, наверное, да, начать новую жизнь в этом.       Аято отпивает, мерно поглаживая хвост, и рассматривает Шинру. Разноцветные глаза блестят спокойствием. Не смирением, не тоской. Шинре не хочется сочувствовать, ему это не нужно. Аято прекрасно видит по глазам: он не лукавит и не отмахивается.       Очевидно, что Шинре сложно. Конечно, он всё равно принёс с собой в Тейват многое из предыдущего мира. Однако в то же время он постепенно подстраивается под новые условия. Чудаковато, странно, в своей манере, но действительно подстраивается. В противном случае, стал бы он озадачиваться магазином? Или исправно тренироваться с Аякой и Яэ?       Шинра вдруг вздыхает и откидывается на ствол дерева, улыбаясь.       – На самом деле я даже рад, что оказался тут, – довольно скалится он, щурясь.       – Почему же это? – Аято невольно улыбается следом, затем делает ещё глоток вина и возвращает бутылку.       Приняв её, Шинра тоже пьёт, ехидно поблёскивая глазами, и только затем отвечает:       – Очутиться после смерти не в загробном мире, а в Тейвате, намного веселее, – вновь устремив взгляд на пик горы, качает он головой, словно только что сказал самую очевидную на свете вещь. – Да и в загробный мир я там не особо-то верил. И ждало бы меня тогда целое ни-че-го.       Сделав ещё большой глоток, Шинра коротко вздыхает. Он выглядит даже несколько… мечтательным. Словно сейчас у него перед глазами проносятся перспективы, открытые ему благодаря попаданию в Тейват. Тысячи и сотни тысяч альтернатив пустоте, которые судьба почему-то предоставила студенту, зачем-то поместив его в тело лисёнка.       В конце концов, Шинра вновь заглядывает в глаза, и в его прищуре Аято видит что-то… новое и не совсем поддающееся объяснению.       – А ничего – это очень скучно и одиноко, – дёргает Шинра ухом. – Правда ведь?