О чём поют дожди и вьюги

      – Ты злишься, – просто говорит Аято.       Шинра поднимает на него ледяной взгляд, но Аято даже не вздрагивает.       Присутствие Шинры на тренировочном полигоне не то чтобы уникальное явление: как и положено членам семьи Камисато и всем, кто к ним относится, он прилежно тренируется каждый день, но с таким остервенением – никогда. Аято знает Шинру достаточно хорошо, чтобы читать подтекст в его действиях, тем более, скрывать эмоции у Шинры получается отнюдь не всегда, особенно такие яркие.       Потому что сейчас Шинра в бешенстве. Зрелище невероятное и неповторимое: чтобы вывести из себя меланхоличного, ленивого Шинру, нужно как следует постараться. Аято мысленно усмехается, но выражение лица оставляет нейтральным – ему не хочется давать разъяренному кицунэ лишний повод для злости. На что способна магия Шинры, Аято тоже знает, и ему искренне не хочется, чтобы от полигона и камня на камне не осталось. В конце концов, в итоге оплачивать разрушения все равно придется из бюджета клана.       Однако Аято искренне надеется на благоразумие Шинры и на то, что до разрушений дело все-таки не дойдет.       – Нет, – отвечает Шинра, вновь переводя взгляд на тренировочный манекен. Он держит в руке ненавистный боккен и стискивает рукоять так крепко, что кажется – еще чуть-чуть, и дерево треснет.       – Злишься.       – Не злюсь.       И кого Шинра пытается убедить? Аято качает головой, прислоняясь плечом к стенду с оружием, мимолетно осматривает состояние снаряжения и снова переводит взгляд на Шинру. Тот на Аято принципиально не смотрит: лишь напряженно таращится на манекен, будто тот нанес ему какую-то личную обиду. Будто то, что он воинственно распушил хвосты и недовольно дергает ушами, не выдает его настроение с головой.       В большой политике Шинре делать, конечно, нечего. Но Аято его туда и не пустит: не хватало еще, чтобы его очаровательный лис совал нос в чужое грязное белье. Впрочем, Шинра и так знает, что ему там не место: хватает того, что он собирает сплетни и слухи, а после подкидывает новые в случае необходимости. Хватит с него подковерных игр.       Шинра шумно выдыхает через нос потоком снежинок, которые закручиваются вокруг него вихрем, встает в боевую стойку – удивительно, но очень даже правильную – и принимается вымещать злость на несчастном манекене. Аято придерживает все комментарии при себе и несколько раз мысленно напоминает, почему они вообще сошлись на том, что Шинре больше подходит катализатор.       Ну да, ну да, у него есть роскошное уникальное оружие, стоящее баснословных денег, а он тычет в манекен бокеном. Удивительно, что не с кулаками бросается, а то мало ли.       Причину, по которой Шинра так зол, Аято, разумеется, знает: это его работа – знать обо всем и сразу, поэтому от него не укрывается новость о том, что у «Икигаи» появился конкурент. И все бы ничего, но владелец кафе «Ханафуда», Митараши Тенко, подчистую скопировал саму идею антикафе и даже большинство игр из них, понизил стоимость пребывания в кафе и разнообразил меню алкоголем, что сделало его кафе более привлекательным для взрослого населения Иназумы.       Интересный факт о Шинре: он не любит проигрывать, а появление конкурента, внаглую слизавшего его идею и пытающегося нажиться на славе, сильно бьет по его самооценке. Шинра не из тех, кто жалуется, показательно страдает и взывает о помощи, кто пасует при первом же намеке на опасность; что ни говори, но Шинра – хищник, скрывающийся за красивой лисьей шкуркой, и он готов охотиться в случае необходимости.       Не заглядывай в лисью нору, если не готов к тому, что злая лиса может откусить твою руку по плечо.       Температура падает на десяток градусов, Аято зябко поводит плечами. Шинра вмораживает сразу несколько манекенов в глыбу льда, вздымающуюся выше крыши поместья, затем обращает эту глыбу в поток снежинок, которые закручивает вокруг себя метелью, а после пускает высоко-высоко в небо, где они распускаются ледяными цветами. Шинра стоит, запрокинув голову, и внимательно смотрит вверх, его грудь вздымается и опускается, изо рта выходят облачка пара.       Что ж, Аято надеется, что ему никому не придется объяснять, почему теплым иназумским днем вдруг пошел снег.       – Легче? – спрашивает он.       Шинра наконец-то переводит на Аято взгляд, и это хороший знак, потому что от него уже исходит не столько напряжения, сколько до этого. Шинра трясет головой, его хвосты пушатся чуть меньше, он опускает бокен и не думая чиркает концом лезвия по земле.       – Нет, – ворчит Шинра, затем снова встряхивает головой и вздыхает. – Или да. Я не понимаю. У меня какие-то творожные звоночки.       – Творожные звоночки, – с непроницаемым выражением лица повторяет Аято.       Шинра смотрит на него как на дурака, а затем дергает уголком рта в усмешке.       – Ну да. Я сырок тревожный, – отвечает он очередной бессмыслицей, и Аято старательно изображает умный вид. Игра слов ему понятна и кажется действительно забавной. Надо запомнить на будущее.       – Тебе нужен партнер для спарринга? – спрашивает Аято. Хочется подпустить в голос двусмысленных ноток, но он не рискует: сейчас, пока Шинра не в духе, лучше немного повременить.       Он не интересуется, нужна ли Шинре помощь, какие у него проблемы, что не так и почему он зол. Аято знает: Шинра расскажет сам, когда придет время и если ему захочется, и давить на него не нужно. Напирать, упрашивать поделиться мыслями, предлагать помощь не стоит – это показатель недоверия к Шинре и к его умению справляться с проблемами, это они уже проходили. Да, разумеется, Аято беспокоится о нем, но это не означает, что он должен его гиперопекать: чрезмерная навязчивость может только оттолкнуть.       В первый и последний раз, когда Аято полез не в свое дело, Шинра виду не подал, но затаил обиду, и мелкие безобидные неудачи преследовали Аято на протяжении недели. Шинра в это время притворялся, что вообще не причем, но злорадные искры в глазах выдавали его с головой.       Они, разумеется, поговорили, обсудили вопрос и причины такого поведения, Аято настойчиво попросил Шинру говорить словами через рот, если его что-то беспокоит или не устраивает, и поклялся не лезть в его дела, а Шинра пообещал, что больше так не будет и постарается прислушиваться. Не сказать, что говорить о своих проблемах Шинра стал чаще, нет, привычка держать все в себе обязательно его когда-нибудь погубит, но, по крайней мере, теперь Аято знал, где проходит граница, а Шинре как следует начистили хвост за детское поведение.       Так что Аято держит все вопросы при себе. Скрестив руки на груди, он со спокойной улыбкой следит за тем, как Шинра чуть хмурится, глядя на Аято, затем качает головой.       – Нет, спасибо, я, скорее, сам покалечусь этой, – он с самым недовольным видом взмахивает бокеном, – штуковиной, чем выплесну пар.       Шинра замирает, затем хмыкает чему-то своему и говорит:       – Это чистой воды пар.       Очередной ребус. Аято пропускает его мимо ушей, чувствуя, что Шинра все равно не объяснит. Шинра шумно вдыхает и выдыхает, затем в очередной раз встряхивает головой и возвращает бокен на стойку с оружием, задумчиво стучит когтями по дереву и поворачивается к Аято.       А затем расплывается в усмешке. По спине Аято проходит дрожь, и дрожь отнюдь не ужаса, а скорее возбуждения. Злой Шинра просто до невозможности горяч, и смотреть на него такого – сердитого, взбудораженного, готового к сражению – ну просто услада для глаз. Отстраненно Аято подмечает, что в нем, видимо, дремлют какие-то мазохистские наклонности или что-то вроде того: не может же адекватных людей возбуждать разозленный вид возлюбленного? Или может?       Шинра смахивает со лба пушистую челку, дергает ухом. На поместье Камисато опускаются крупные хлопья снега, устилают крыши, дорожки и деревья. Аято меняется в лице, когда Шинра хищно обнажает клыки и разноцветные глаза вспыхивают решительностью; Шинру сложно вывести из себя, но если уж вывел – пиши пропало.       Лисы, как выясняет Аято Камисато, юный зоолог, оказывается, очень мстительные существа. И не прощают, когда какой-то чужак посягает на то, что принадлежит им, даже на идеи.       Интересно, отстраненно думает Аято, госпожа Гудзи Яэ тоже обладает всеми теми чертами, что и его кицунэ, или же чем-то отличается, например, бóльшим самоконтролем в силу возраста?       – Я его сожру. И антикафе его тоже сожру и не подавлюсь. Он у меня еще попляшет, – с очаровательным оскалом говорит Шинра и хрустит пальцами. Аято одобрительно улыбается. – Ну ничего, ублюдок, мать твою, а ну иди сюда…       Очевидно, Шинра ругается на своем языке: это видно по тому, насколько экспрессивно он произносит каждое слово. Аято смотрит на то, как Шинра ходит по площадке, размахивая руками, и выплевывает слова как разъяренная пиро попрыгунья – огненные снаряды. Когда речь подходит к концу, а Шинра выдыхается и невероятно самодовольно упирает руки в бока, Аято не сдерживает смешка.       – Я справлюсь, – вместо тысячи слов произносит Шинра, почесывая кончик носа. Его уши не дергаются, а хвосты перестали пушиться и теперь размеренно покачиваются за бедрами, температура воздуха наконец-то снова становится нормальной для иназумской, хотя с неба продолжает сыпаться снег. Шинра фыркает и чихает, когда снежинка попадает ему в нос, и белоснежные хлопья слетают с него облаком.       – Не сомневаюсь, – отвечает Аято.       Шинра смотрит на Аято – уже на Аято и только на него, а не пытается найти зрительный контакт в порыве слепой ярости, и выражение его лица вдруг меняется: становится спокойнее, даже мягче. Шинра в несколько шагов подходит поближе, оказывается практически вплотную, и Аято в непонятном ожидании опускает скрещенные на груди руки.       Пальцы странно покалывает: Аято не понимает, что должен сейчас сделать и должен ли вообще, он смотрит на улыбающегося Шинру и не может отвести от него взгляда. Шинра вдруг подается вперед, прижимается лбом ко лбу, невесомо прикасаясь к задней части шеи Аято холодной ладонью, и Аято замирает, когда его обдает тонким знакомым ароматом лаванды, мороза и хвои.       – Спасибо, – выдыхает Шинра, призрак прохладного дыхания оседает на губах Аято. Очень хочется податься вперед, прикоснуться губами к губам, но Аято лишь прикрывает глаза и застывает, наощупь находит ладонь Шинры, свободно болтающуюся в воздухе, и мимолетно мажет по пальцам.       – Всегда пожалуйста, – отвечает он.       Шинра выдыхает снова – на этот раз со смешком – и качает головой. С шеи пропадает ладонь: она скользит по плечу, касается прядей волос, груди и задевает ворот кимоно. Шинра смотрит на Аято не отрывая глаз, затем отступает на шаг, склоняя голову к плечу.       – Я пошел. Мне еще многое предстоит сделать, – негромко говорит Шинра, и Аято кажется, что он отнюдь не о том, что будет сражаться с недобросовестным конкурентом. Аято приподнимает брови, внимательно и томно глядя на Шинру из-под ресниц. – Увидимся вечером.       И Шинра исчезает за сёдзи, напоследок бросив на Аято быстрый взгляд, не давая вставить и слова. Аято долго смотрит Шинре вслед, затем вздыхает, трет переносицу и возвращается в кабинет.       В легких застывает аромат лаванды, мороза и хвои, а на шее ощущается призрачное прикосновение холодных пальцев.       Шинра лично разворачивает кампанию против кафе «Ханафуда» и персонально его владельца, Митараши Тенко. Не то чтобы Шинре нравились грязные методы, но ему приходится пустить парочку не самых приятных сплетней в народ, а также наложить на кафе-конкурента несколько иллюзий, которые исчезают, стоит на них посмотреть хозяину заведения или обслуживающему персоналу.       Обычные лисьи шалости, не более того: Шинра благоразумно не переходит грань и даже не пытается раздуть конфликт в гораздо более масштабной форме. Он может быть сколько угодно мстительным, но причинять реальный вред людям ему все еще претит; пусть претит и дальше, думает Аято.       День, когда Шинра решит, что ему можно нести хаос и разрушения, станет черным в календаре семьи Камисато.       Шинра выпускает еще несколько игр – «Дикие земли», «Не остановиться!» и «Вершина самурайского искусства», – а после проводит несколько мастер-классов по настольной ролевой игре под названием «Регионы и чудовища», разобраться в основных принципах работы которой у Аято получается отнюдь не с первого раза.       Помимо всего прочего, Шинра – не без помощи Аято, разумеется, – налаживает поставки вкуснейших сладостей из других элементальных регионов и фокусируется на предоставлении услуг определенным категориям жителей Иназумы, не пытаясь охватить все и сразу. Шинра не занижает стоимость пребывания в антикафе, не строит своему конкуренту козни в открытую и не пытается прыгнуть выше головы: лишь вбрасывает новую порцию лисьих шалостей, которые понижают репутацию «Ханафуда» в глазах общественности.       Аято хмыкает, глядя на отчет ниндзя Шууматсубан. Интересно, как Шинре удалось натравить на конкурента финансовую проверку из комиссии Кандзе?       «Ханафуда» остается стоять на своем месте, но это вряд ли надолго: харизмы и страсти к играм Митараши Тенко не хватает, чтобы заниматься антикафе с таким же усердием, что и Шинра, и люди это чувствуют. Кафе-конкурент превращается из конкурента не то в кафе, не то в бар, и Шинра еще несколько дней ходит задравши хвост, потому что результатами невообразимо доволен: еще бы, поверг противника абсолютно законными методами.       Иногда Шинра отправляется в Великий Храм Наруками, чтобы пошушукаться о своем, о кицуньем, с Гудзи Яэ, и Аято уверен: Яэ довольна тем, что ее воспитанник растет не только хитрым, но еще и очень коварным.       Да. Очень коварным.       Это Аято понимает, когда однажды утром вместо пушистой лисьей тушки под боком обнаруживает обнаженное крепкое тело, спящее под простынями. Аято молча таращится на широкую спину, плечи, вздымающиеся и опускающиеся от размеренного дыхания, растрепавшиеся по подушке темные волосы и подергивающиеся мягкие уши. Бедро щекочет что-то пушистое: очевидно, хвосты Шинры.       Сквозь сон Шинра бурчит что-то невразумительное, наподобие «господи, зачем мне этот пакет?» Эта фраза, впрочем, Аято совсем не отрезвляет: он продолжает напряженно смотреть на спину Шинры, который, как чувствуя его взгляд, шевелится и переворачивается на другой бок, лицом к нему.       Аято непонятно зачем прикрывает глаза: не хочет, чтобы его застукали за наблюдением, потом мысленно укоряет себя – хочет и смотрит, а что, какие-то проблемы? – и снова открывает.       И тут же натыкается на взгляд сонных разноцветных глаз.       Шинра подминает подушку под голову поудобнее, клыкасто ухмыляется, лениво жмурясь. Затем – гибко потягивается, демонстрируя длинные руки и крепкие во всем своем великолепии, мажет хвостом по бедрам, клацает зубами практически перед носом Аято и хриплым возбуждающим голосом говорит:       – С добрым утром.       А после снова перекидывается в лису и сворачивается рядом с подушкой клубочком, и смотрит так лукаво-лукаво, что у Аято не остается сомнений, что все это специально. Как не остается сомнений и в том, что его чувства все-таки взаимны.       Аято вздыхает, переворачивается на бок и без предупреждения сгребает Шинру поближе к груди, где гулко-гулко колотится растревоженное необычным пробуждением сердце.