О чём поют дожди и вьюги

      Аято несется по поместью, не обращая внимания на слуг, спешно уступающих дорогу. Его потряхивает, Глаз Бога тихо вторит эмоциональному напряжению, мелодично позвякивая в металлической окантовке. Аято делает вдох и выдох, машинально стараясь успокоиться и прийти в чувства, но у него не получается, равно как и взять под контроль бушующие эмоции. Впрочем, сейчас это Аято не очень-то и волнует.       Он переживает, злится и нервничает так сильно, что удивительно, что и вовсе не разваливается, потому что по ощущениям мир вокруг рушится и исчезает в белесом тумане пустоты, за которой нет ничего: ни адекватного восприятия, ни способности здраво мыслить.       Ничего. Одна лишь тревога, сжимающая сердце цепкими ледяными пальцами и держащая за горло. Она мешает дышать, мешает видеть, застилает глаза красной пеленой опасности и сдавливает язык.       – Господин, – пробуют дозваться до него, но Аято отмахивается от руки, ложащейся ему на плечо, и продолжает свой ход. – Господин, пожалуйста, послушайте…       – У меня нет времени, – холодно отрезает Аято, даже не взглянув в сторону говорившего.       – Господин, это касается Шинры!..       Аято останавливается как вкопанный, дерганым движением поворачивает голову, и пелена чуть спадает: он видит Тому. Бледного, чуть запыхавшегося, растрепанного, но все же Тому. Тома выдыхает, чешет щеку и не глядя Аято в глаза говорит:       – Господин, с Шинрой все хорошо. Да, его зацепило, но не смертельно, Юито сказал, что он быстро поправится, особенно учитывая то, как быстро он регенерирует, поэтому…       – Тома, – говорит Аято.       Тома тут же замолкает, замирает, вытягивается в струнку, опускает взгляд в пол, затем кланяется – низко-низко. Плечи у него напряжены, поджаты, Тома не двигается до тех пор, пока Аято не проходит мимо, оставляя его позади. Где-то на периферии сознания Аято понимает, что Тома просто хотел его успокоить, заверить, что все будет хорошо и с Шинрой не случилось ничего страшного.       Только беда в том, что Аято не хочет успокаиваться. Ошеломляющая тревога, забивающаяся в уши ватой, в глаза песком, а в горло льдом, смешивается с оглушительной яростью и вспыхивает в грудной клетке пожаром – незатухающим и неконтролируемым.       Аято стремительным шагом идет дальше, проносясь мимо прислуги и стражи. Он отложил в сторону все дела, которые запланировал на этот день, более того – покинул важное совещание с вассалами и не сказал им ни слова, потому что вылетел из зала сразу же, как получил новость. Аято волнует лишь одно, то самое, что колотится в висках набатом, что разносится по телу вместе с кровью.       Шинру ранили. Шинра едва не умер.       Он влетает в лазарет, несдержанным движением распахнув сёдзи. Юито, клановый лекарь, бросает на Аято строгий взгляд и возвращается к обработке раны. Аято поджимает губы, торопливо осматривая бледный перебинтованный живот Шинры, и дергает бровью.       – Где Умэ? – спрашивает он.       – Отлучилась в город за целебными травами по моей просьбе, – отвечает Юито. Шинра шипит, когда ватный тампон, смоченный в чем-то вонючем, благоухающем на весь лазарет, касается кожи. Навскидку Аято оценивает: рана действительно успела подзатянуться с того момента, как вообще появилась, регенеративным способностям кицунэ можно только позавидовать.       Только завидовать Аято не хочет. Ему хочется схватить Шинру за плечи и как следует встряхнуть, а после заорать прямо в лицо. Но Аято сдерживается и – он уверен – даже умудряется сохранить нейтральное выражение лица, когда прикрывает за собой сёдзи и прислоняется спиной к стене, внимательно наблюдая за работой лекаря.       – И почему единственный человек, владеющий Гидро Глазом бога и обладающий способностями к исцелению, вдруг отправился выполнять поручение, которое может выполнить любой из слуг? – прохладно осведомляется Аято.       Юито поворачивает к нему голову, Шинра дублирует его жест. Вместе они смотрят на Аято так, словно он сказал что-то бесконечно глупое. Аято вздергивает бровь, молчаливо требуя пояснений.       – Вы сами одобрили выход Умэ в город, – как бы невзначай замечает Юито, возвращаясь к обработке раны. Та выглядит неприятно, и у Аято подрагивают пальцы каждый раз, когда Шинра морщится, рычит или тянет что-то мелодично-сердитое на своем родном языке. Наверняка мучается от боли, даже несмотря на то, что, скорее всего, накачан обезболивающим. – Мы согласовывали его с вами на прошлой неделе. И вы дали добро.       Аято стискивает зубы: ответ ему не нравится, однако сказать что-то против он не может, потому что в словах Юито есть резон. Пока Умэ, ученица Юито, имеющая Гидро Глаз бога, находится не в поместье, сам Юито может заняться раной Шинры, тем более, что та не смертельная, а сам он в стабильном состоянии. И вскоре Умэ вернется и уже тогда сможет применить свои способности, чтобы окончательно вылечить Шинру, если тот, конечно, к моменту ее возвращения не исцелится за счет естественной регенерации.       Аято знает, каково это: мучиться из-за неисцеленных травм, просыпаться по ночам от жара и боли и постоянно держать фальшивую улыбку приклеенной к лицу. Аято знает, каково это: смотреть на некрасивый шрам, стягивающий кожу, и прятать его за дорогой тканью. Аято знает, каково это: касаться кончиками пальцев имеющего другую текстуру росчерка-пятна и постоянно вспоминать о том, что этому предшествовало.       Поэтому он стискивает зубы еще крепче, кажется, еще мгновение, и они захрустят. Аято очень хочет преподать Шинре урок, и это желание горчит на основании языка словесным ядом.       – Жить будешь, – спокойно говорит Юито, заканчивая перебинтовывать живот Шинры. – Но в ближайшие пару недель я бы рекомендовал тебе ограничить нагрузки.       Шинра бросает на Аято быстрый любопытный взгляд и снова смотрит на Юито, затем пожимает плечами и ойкает, когда, вероятно, это действие оказывается излишне резким и тревожит рану. Юито укоризненно вздыхает. Шинра демонстративно виновато прижимает уши к голове.       – Хорошо-хорошо, я понял, никаких нагрузок, – ворчит он, морща нос. – Но, может быть, мне можно будет хотя бы…       – Юито, – говорит Аято. Шинра замолкает, и они с Юито одновременно поворачивают головы к нему. – Оставь нас.       Ответом ему становятся поджатые губы и прищуренные глаза. Аято знает, что лазарет и те, кто находится внутри, – это территория Юито, которую он очень не любит покидать, поскольку вполне законно считает своей. Конечно, вслух Юито никогда этого не скажет, однако выражение его лица говорит все за него. Стоит только Аято одарить Юито очередным взглядом, как Юито тут же почтительно кланяется, треплет Шинру по плечу и неторопливо покидает помещение, не забыв плотно притворить за собой седзи.       В лазарете они остаются вдвоем.       Шинра вопросительно вскидывает брови, чешет щеку, с кряхтением чуть поудобнее устраивается на табуретке. Он бледный, над верхней губой и на висках блестит нездоровый пот, зрачки странно расширены, и он непривычно улыбается – излишне широко и очень криво. Так улыбаются люди, сражающиеся с болью и намеренно пытающиеся ее скрыть.       Так когда-то улыбался сам Аято.       – Я хочу знать, что произошло, – говорит Аято. Шинра дергает ухом, морщит нос – не очень-то и старательно делает вид, что ничего не понимает. Опять собирается играть в дурачка, даже будучи в таком паршивом состоянии, осознает Аято, и изнутри снова плещет гневом. – Шинра. Как тебя умудрились ранить?       – Да ладно тебе, – отвечает Шинра. – Я не умею крутить сальтухи, но я умею крутить сальтухи.       У Аято нет ни сил, ни желания разбираться в очередной бессмыслице. Он отлипает от стены и делает шаг вперед, и Шинра тут же встречает его затуманенным взглядом, в котором, тем не менее, читается настороженность. Что бы Юито не дал Шинре в качестве обезболивающего, оно хорошо на него подействовало, раз теперь по обычно безэмоциональному лицу Шинры можно понять, что он сейчас испытывает.       – Ты понимаешь, что мог умереть? – вкрадчиво спрашивает Аято, скрещивая руки на груди. Шинра склоняет голову вбок, и его неожиданно ведет, однако он умудряется удержать равновесие и ухватиться за стоящий рядом стол. Шинра шипит, затем стонет и встряхивает вихрастой головой; Аято чудом заставляет себя остаться на месте.       – Я уже один раз умер, и это, поверь мне, было значительно хуже, чем если бы я помер от дыры в животе, – отвечает Шинра, и его смешок выходит сухим и резким. Он смотрит на Аято мутными глазами и медленно-медленно моргает, продолжая стискивать край стола. – Умирать не так уж и страшно, знаешь?       – Не так уж и страшно, – эхом отзывается Аято. Между ним и Шинрой остается расстояние в два шага, и Аято кажется, что если он приблизится хоть на сантиметр, воздух заискрится и рванет, как бочка с Пиро слаймом. – Шинра, а ты когда-нибудь думал, как будут чувствовать себя люди, которым скажут, что ты умер?       – Я бы лучше умер от смерти, – бормочет Шинра. Он утомленно прижимает ладонь к лицу, затем снова поднимает взгляд на Аято. Шинра выглядит измученным, но Аято, несмотря на то что даже сквозь пелену гнева понимает, что Шинре лучше всего дать отдохнуть и не тревожить сейчас, продолжает давить.       Ему уже доложили, что случилось. Что Шинра во время деловой встречи с кем-то из своих поставщиков подвергся нападению и, защищая гражданского, очень глупо подставился под удар. А потом не иначе как чудом дотащился до поместья Камисато в форме лисы, на ходу зализывая раны, и напугал своим окровавленным видом прислугу.       Аято иногда замечает очень тревожные особенности в поведении Шинры, и эти особенности, говоря откровенно, его пугают. Нет, Шинра, можно сказать, домосед: он редко вылезает за пределы Иназума-сити, если у него нет на то крайней необходимости, но все равно имеет все шансы влипнуть в какую-нибудь передрягу. Шинра, несмотря на всю свою проницательность, временами бывает бесконечно неосторожен, когда дело касается его самого. Аято кажется, что после пережитого момента смерти Шинра как-то иначе, более легкомысленно относится к своей жизни.       И это, бесспорно, плохо.       Потому что иногда Аято боится, что Шинра однажды убьется по неосторожности со своей неизменной туманной улыбкой на губах.       – Все же обошлось, Аято, не переживай, – вздыхает Шинра, взмахивая рукой. Он снова устало трет лицо, затем с видимым трудом открывает глаза: кажется, его клонит в сон, и по-хорошему ему бы действительно стоит отдохнуть. Что ни говори, а рана – это серьезный стресс для организма, который тем более тратит много сил на регенерацию тканей. – У тебя сегодня было собрание, ты почему не на нем?       – Шинра, – неверяще качает головой Аято, стискивая кулаки. Ему хочется вцепиться Шинре в плечи, встряхнуть один раз, другой, третий, наплевав на сохранность раны, и вдолбить в вихрастую голову простую истину. – Ты с ума сошел? Как я могу находиться на собрании, когда тебя чуть не убили?       – Ну не убили же, чего ты пристал, – стонет Шинра, пытаясь подняться со стула. Он поглядывает на Аято в ожидании помощи, но Аято лишь смотрит на него в ответ и даже не шевелится. – Что, теперь даже встать не поможешь?       Аято понимает: сейчас действительно не лучшее время для серьезного разговора. Не когда у Шинры закрываются глаза, не когда он морщится на каждом движении, не когда разноцветные глаза блестят лихорадочно и болезненно. Сейчас не время, совсем не время, но Аято знает: потом Шинра будет из раза в раз избегать этого разговора, находя дела в разы важнее, чем беспокойство о своей целости и сохранности. Шинра – кицунэ, Шинра знает, как можно заболтать человека, утянуть в круговорот словесного кружева, сплести сеть из иллюзий и накинуть на голову, как шелковый платок.       Шинру невозможно заставить что-то сделать против его воли. Шинра свободолюбивый и очень упрямый, даже если с первого взгляда может показаться обратное, и убедить его в том, что прямо противоположно мнению Шинры, иногда бывает невероятно сложно. И чем серьезнее проблема, тем сложнее словить Шинру за хвост и объяснить, в чем он не прав.       Аято не знает, кицуньи ли это особенности или черты характера самого Шинры, но Шинра любит бегать от серьезных, по его мнению, разговоров и всеми силами изворачиваться в попытке избежать ответа. Вот как сейчас: пытается юлить, переводить тему, забрасывать своими непонятными шутками, а теперь и вовсе хочет выйти из лазарета, чтобы отделаться от Аято и его беспокойства.       Но беспокойство, приправленное злостью и жгучей тревогой, никуда не денется, оно так и останется внутри Аято и будет сжимать сердце до последнего, пока Аято не задохнется от боли и отчаяния, представляя, что может случиться с Шинрой, если он продолжит вести себя как бестолковый щенок.       – Шинра, твоя безопасность, жизнь и здоровье – это не шутки, – выдыхает Аято, игнорируя протянутую руку. Шинра вздыхает следом и пытается подняться самостоятельно, но Аято кладет ладонь ему на плечо и заставляет сесть на место. – То, что ты умер и переродился, не означает, что тебе так повезет второй раз, будь ты хоть трижды мифическое существо. И ты настолько легкомысленно относишься к вопросу жизни и смерти, что мне становится дурно. Твоя жизнь не какая-нибудь там поделка из шишки, которую ты можешь продать любому желающему ребенку.       – Да я понимаю, – говорит Шинра, стряхивая руку Аято с плеча. В его голосе Аято улавливает эхо гулкого раздражения, поднимающегося из груди утробным рычанием. – Давай оставим лекции на потом, а? Я очень устал и мне хочется поспать, давай я…       – Нет, ты выслушаешь меня сейчас, – чеканит Аято тем самым голосом, который использует, чтобы отдавать приказы и приструнять излишне зарвавшихся наглецов.       Шинра вздрагивает, хмурится и неверяще щурится. Аято дергает верхней губой: он может понять, почему Шинра так отреагировал, ведь Аято никогда раньше не использовал на нем командный тон. Безусловно, он слышал, как Аято приказывал окружающим так, чтобы они даже и слова против сказать не смели, но никогда раньше не становился непосредственной целью прямого приказа.       Температура воздуха в лазарете падает на пару градусов: в ответ на приказной тон Шинра ощетинивается холодом и поднимается со стула так легко, словно у него ничего не болит. Аято встречает болезненно блестящий взгляд с абсолютным спокойствием, хотя внутри все клокочет и бурлит от негодования.       – Аято, – ровно говорит Шинра, и Аято едва не вздрагивает: если еще мгновением назад в голосе Шинры были слышны усталость и раздражение, то теперь в нем есть место лишь пустому холоду. – Ты выбрал не лучшее время для серьезных разговоров.       – Лучшего времени мне бы не предоставилось, – спокойно отвечает Аято. От Шинры тонко тянет морозом, чем-то пряным и особенно остро – медным ароматом крови. Он прижимает руку к животу и выпрямляется во весь рост, и даже не кривится от боли. – Ты всегда сбегаешь, поджав хвост, стоит мне завести разговор о чем-нибудь, о чем ты не хочешь говорить.       – Лучшего времени тебе бы не предоставилось, – глухо повторяет Шинра и вдруг улыбается: совершенно неестественно, болезненно и криво. – Аято, я сейчас потеряю сознание, и ты будешь разговаривать с моим бессознательным телом. Пропусти меня.       Аято замирает, когда Шинра слабо толкает его плечом и проходит мимо. Шелестит открываемая дверь сёдзи, слышится слабый вздох, затем – снова шелест. Он некоторое время молча стоит, рассматривая окровавленную вату, лежащую в урне, после тихо, горько чертыхается.       Поднеся ладонь к лицу, Аято давит пальцами на глазные яблоки с такой силой, что перед глазами начинают плясать цветные круги.