О чём поют дожди и вьюги

      В последнее время солнечные дни редкость: наступает осень, близится зима, холодает. Уже совсем не хочется носить летние кимоно, все стремятся утеплиться. Даже во время работы Аято периодически закрывает окно, чтобы не продуло сквозняком. А по вечерам он по-настоящему радуется наличию у Шинры двух тёплых пушистых хвостов.       Однако сегодня день выдался на удивление погожий. Ни намёка на тучи или холодный ветер, солнце греет. Возможно, у всемогущей Сёгун Райдэн просто хорошее настроение. А возможно, просто ветра пригнали тёплый воздух из Лиюэ. Аято предпочитает думать, что оба варианта не исключают друг друга, а, в общем-то, даже дополняют. Он решает, что не воспользоваться такой хорошей погодой – настоящее преступление, поэтому заканчивает пораньше, зовёт как раз вернувшегося из города Шинру, просит Тому не ждать их ближайшие пару часов, и они идут гулять.       Сегодня выбор падает на берег у подножья горы. Да, придётся долго спускаться, а потом не менее долго подниматься, но зато вместе с Шинрой – почти свидание – и в свете закатного солнца. Опять же, вполне романтично.       С недавних пор личная жизнь Аято заиграла новыми красками. Он стал намного ближе с Шинрой во всех смыслах этого слова, и ему уже действительно начинает казаться, что пора бы объявить об их отношениях всем, а не только вассалам и Яэ.       Они с Шинрой идут под руку вдоль кромки воды; кажется, ещё чуть-чуть, и набегающая волна коснётся гэта. Однако каждый раз воде не хватает нескольких сантиметров. Аято с улыбкой наблюдает за тем, как Шинра снова занимается маленькими кицуньими шалостями: по маленьким вечерним волнам скачут снежные лисята, резвятся, сами себе колдуя тоненькие ледяные корочки под лапками. А когда один из них вдруг поскальзывается и его накрывает маленькой волной, остальные лисята приходят в ужас и начинают скакать ещё более беспорядочно и резво, чтобы их тоже не поглотила вода.       И душу Аято уж очень греет привычный пофыркивающий смех Шинры.       Однако от взгляда Аято не ускользает, что, несмотря на улыбку, вид у Шинры не очень-то и весёлый.       – Как «Икигаи»? – ненавязчиво заходит издалека Аято. Ему прекрасно известно, что в лоб спрашивать не стоит. Скорее всего, если немного разговорить Шинру, он расскажет обо всех своих переживаниях сам.       – Всё хорошо. Мы добавили в меню больше горячих напитков и тёплых закусок – посетители очень довольны. Теперь, кстати, появляется больше зевак, которые заходят просто погреться и посмотреть на то, как играют другие. А потом приводят друзей поиграть, – отчитывается Шинра, задумчиво глядя на лисят, которые успели лишиться благодаря волнам ещё одного товарища.       Шинра отлично справляется с «Икигаи», тут и спорить не о чем. И Аято это прекрасно известно, но он не перестаёт удивляться: сколько бы времени ни прошло, Шинра всегда фонтанирует новыми идеями и всегда говорит про кафе с горящими глазами. Ему искренне нравится, что и как он делает, он холит и лелеет своё детище, и готов выкладываться ради него по полной. И Аято это очень ценит.       Они снова какое-то время идут в тишине. Шинра наблюдает за лисятами, но как-то отстранённо. Он не здесь, где-то в своих мыслях, и Аято его словно просто заземляет, держа за руку. Может, Шинра долго не мог предаться каким-то серьёзным размышлениям, потому что боялся утонуть в них? Или он переживает о чём-то, что действительно тяжело нести одному?       – Знаешь, – в конце концов говорит Шинра, – я стал забывать прошлую жизнь.       Ох.       Аято чуть хмурится: пожалуй, это действительно довольно волнующая тема. Шинра рассказывал о прошлой жизни сравнительно много, в красках. Что-то в ней Шинре нравилось, что-то нет, но она всегда была его частью, начиная от странных для Тейвата повадок и заканчивая иномирскими словами.       И Аято даже представить не может, каково это – вдруг начать забывать что-то вроде бы важное, но по стечению обстоятельств настолько далёкое.       Ему не кажется, что аналогия с детством тут уместна, Аято ведь всё ещё живёт в поместье Камисато, как и жил всегда. Вокруг те же лица, он решает те же проблемы. Безусловно, приходит новое, но… не так радикально, как в жизни Шинры.       – Переживаешь? – тихо спрашивает Аято.       Если совсем честно, он не до конца понимает, как правильно реагировать в такой ситуации. Начать расспрашивать, помогая вернуть воспоминания? А вдруг от этого станет только больнее? Наверное, стоит просто позволить Шинре самому вести беседу в нужном направлении, лишь подталкивая лёгкими намёками.       – Я… не знаю. Это сложно, – вздыхает Шинра и чуть сильнее сжимает ладонь Аято. – Прошлая жизнь уже кажется такой далёкой. Она всё ещё важна, всё ещё многое мне дала, но… Я уже почти не помню, как выглядели мои одногруппники, иногда с трудом вспоминаю их имена, а потом задумываюсь, а надо ли вспоминать. Не помню название группы, на чей концерт купил билет незадолго до смерти. А я ведь очень хотел на этот концерт. Песни ещё помню, а вот группу – нет.       Шинра ловит нить повествования; ему не стоит мешать. Он говорит с паузами, неспешно, но Аято прекрасно видит по глазам, что ему нужен слушатель. И не кто угодно. Не Аяка, которая прекрасно умеет сочувствовать. Не Тома, у которого в какой-то степени есть похожий опыт. Не Яэ, которая живёт уже не одну сотню лет и точно столкнулась с эрозией.       А Аято.       И Аято старается соответствовать возложенной на него ответственности, он сейчас ближе и важнее всех, он просто не имеет права подвести. Да, ему практически нечего сказать, но, похоже, это и не требуется. Шинре просто хочется высказаться.       – Я не помню голос мамы, – тихо добавляет Шинра, заглядывая в глаза. – Сегодня понял. Пытался вспомнить, долго думал, подбирал разные фразы. Что она говорила – помню. А как – совсем не помню.       Аято понимающе хмурится. Вот тут он может понять Шинру. Он тоже уже забывает родителей. Это… не то чтобы больно, скорее, удивляет и расстраивает. Кажется ведь, что родители будут всегда, что бы ни произошло, даже если их уже нет в живых. Но черты лица забываются, голос растворяется, улыбка кажется далёкой-далёкой, а колыбельные – тихими-тихими.       – И это… удручает, наверное, – вздыхает Шинра и прижимает уши к голове. – Я понимал, что что-то такое должно случиться, но как-то не хотел об этом думать. И уж точно не думал, что это случится так скоро. Думал, лет через десять, пятнадцать…       – Понимаю, я тоже переживал подобное. И переживаю до сих пор, – Аято сочувствующе поджимает губы.       Даже под завалами работы найдётся место о мыслях о семье. Но куда больше о родителях переживала Аяка. Она так же приходила, просила погулять с ней, крепко держала ладонь, словно Аято тоже может вдруг раствориться, исчезнуть во времени навсегда. А потом так же говорила, говорила, говорила. Вспоминала какие-то истории. Пересказывала воспоминания. Смеялась и шутила, говоря о чём-то забавном, или старалась не дать волю слезам, когда на ум приходило что-то особенно грустное или печально-светлое.       И тогда, с Аякой, и сейчас, с Шинрой, Аято понимает: у него нет права их оставить. Он хочет, может и будет делать всё для того, чтобы не было поводов для слёз и горя.       Как старший брат и как партнёр.