Горевестник.

Мне скучно, бес (с.) «Фауст», Гёте

      Переступая широким шагом через ступени, Эрвин поднялся по белокаменной лестнице прям к распахнутым дверям театра. И кучкующиеся зеваки, получившие драгоценный билетик на премьеру, развернулись к нему, даже не стараясь скрыть любопытство. Пустой рукав развевался не хуже флага над зданием, а орден, подаренный королевой, сверкал сильнее, чем подвески знатных дам. Вместо привычного для многих кителя — чёрный сюртук из нежнейшего бархата, и сразу видно — дорогой, как, впрочем, и всё у Эрвина.       Он жил прекрасно. Впервые в жизни мог не думать о тратах и отчётах, и никто не смел опрашивать его, куда негодник потратил полученные финансы. Не было ни унизительных дискуссов с меценатами и правителями, ни кропотливых расчётов по каждой трате. Эрвин получал честное жалование как государственный служащий — Советник Её Величества по особо важным делам и поручениям, должность едва помещалась на всех официальных бланках, — и вдобавок был квартирован в отменном помещении прям в замке. Две комнаты (одна с видом на чудесный сад), ванная, кабинет, очень похожий на его старый штабной, но только больше и, несомненно, лучше.       И вся жизнь его теперь была больше и лучше. Вместо смертельных вылазок — весёлые визиты в светские дома. Вместо скорбных диалогов с родителями тех солдат, что он не уберёг, — дискуссии с министрами и аристократами. Всё плохое, покоцанное, драное выметалось из его будней, как снег по весне, и становилось только краше.       Эрвин закупал качественную одежду, непривычно примериваясь к невоенной форме, ел свежие фрукты и мясо, забыв про скудную пищу офицерской столовки. И это было так по-новому, так светло и, наконец, хорошо, что стало скучно.       Нет, первое время Эрвин, который больше не мог служить, воспринял, как и полагалось, с присущем ему любопытством. Из-за травм, полученных в Шиганшине, пост командора для него закрылся навсегда, но открылся простор для службы на гражданке. Тем более Хистория тянула его и словами, и за рукав, умоляя помочь ей. Эрвин думал немного. Уйти в тень для него было равным умереть. Но светская жизнь казалась совсем абсурдной и чуждой. Благо, Пиксис после двух рюмок коньяка доходчиво объяснил ему, что двор — это та ещё жопа (честное слово, это цитата), и порой среди фуршетов и танцев проходят куда более ожесточённые бои, чем за Стеной. Эрвин хмыкнул, думая, что Пиксис, конечно, лукавит. А на втором собрании в замке один министр попытался удушить другого во время спора по поводу бюджета на следующий месяц.       В замке было… неплохо. Сытая жизнь, спокойные будни, унылые собрания (пару раз Эрвину казалось, что будет драка, наконец-то! но нет, нет), бесконечные приёмы, на которых каменное лицо Эрвина в своей отрешённости могло посоревноваться со статуями. Единственное, что держало его на плаву — бесконечная потребность думать, планировать и решать тактически задачи. Хистория, предпочитавшая больше времени проводить на ферме, скинула на него почти все дела, и Эрвин в них утонул с головой. Бюджеты, постановления, законы, коммуникации, хозяйство… Приходилось учиться заново и пытаться понять абсолютно всё, голова шла кругом, но, вечером ложась в кровать, Эрвин думал, как было бы хорошо снова вернуть то время, когда жизнь его интриговала, а не утомляла.       В мае 856 года, получив приглашение на премьеру спектакля, Эрвин вначале отказался. Вся его жизнь — ёбанный театр. Но на собрании министров было так невыносимо скучно, а завтрашний день обещал целых пять часов обсуждения бюджета по статье «разведение и прикорм индеек в Стохесе». Надо было отвлечься, хотя бы некоторое время не слушать нудных цифр и не пытаться осмыслить, почему разведение и прикорм индеек в Стохесе обходится казне в три раза дороже, чем разведение и прикорм индеек в Тросте.       А ещё Эрвину было немного любопытно — очень слабый отголосок его прежней заинтересованности к тайнам мира. Спектакль ставили по свежей пьесе молодого писателя из Марлии, и это была, конечно, сенсация. После геноцида, что устроил Эрен, напряжение в обществе было таким, что люди начинали мяться и таращиться в пол, стоило спросить про страну рождения. Практически стёртые с лица земли страны лениво встречали дипломатов с Парадиза, всячески показывая, что мир, конечно, есть, но он смешон. Отношения между странами были напряжёнными. Эрвин, общаясь с товарищами, всё чаще видел на их лицах потухший взгляд. Причина этому была проста, но, увы, говорить её вслух никто не желал.       Они вырвались из-под гнёта Стен и уничтожили половину остального мира. Стёрли в порошок дома и жизни. Разрушили культуру и историю многих народов. Пусть не сами, пусть это сделал Эрен, а они его своими жизнями буквально пытались остановить, но в сухом остатке ведь есть только пыль и прах. И у других стран было полное право коситься на них настороженно и встречать дипломатов кривой миной. Но если переговоры кое-как, но шли, и даже важные постройки общими силами восстанавливались, то культура дохла в зародыше. Никто не хотел читать книги на элдийском. Эта была мелкая иголка в сторону Парадиза. Да, ваши дипломаты, Сина им в помощь, болтают с нами на вашем наречии и убеждают в мирном сосуществовании, но мы-то помним, на каком языке говорил Йегер. Эрвин смирился и даже не вскидывал бровь, слыша такие комментарии, но вот книга на элдийском от марлийца удивила даже его.       Автор был личностью интересной. Тридцать лет, холост (жена — муза!), не употребляет, ни в чём и нигде замешан не был. Деятель искусства почётный, ненормальный эгоцентрик по нечётным. С каким же невероятным пафосом он, стоя на каменной лестнице в Либерио, зачитывал монолог своего персонажа. И каждая его книга всегда сопровождалась помпезной презентацией и ярким предисловием от автора. То он проклинал власть Марлии за все грехи, то жалел, что Эрен не уничтожил и его самого за эти же грехи, то проклинал и Эрена тоже. Это был гениальный писатель, но, конечно, с налётом лёгкого безумия.       И вот он выдал свой шедевр, написанный на элдийском языке. Редакторы говорили, что от ошибок в черновике у них глаза слезились кровью, но сюжет был столь гениален, что они простили автору всё.       Эрвин первоисточник не читал. Но понахватался везде слухов: это история о женщине, что днём очаровывает людей своей красотой, а ночью превращается в птицу-горевестник и одиноко парит над городом. Многие говорили, что это грамотная аллюзия на человеческое одиночество и маски, принятые в обществе. Но Ханджи, которая книгу прочла, сразу сказала, что все не правы, и восхитилась тем, как точно писатель передал чувства людей, превращённых в титанов.       Наверное, её отклик на книгу и заставил Эрвина пойти на премьеру. Может, Ханджи ошиблась, но хотелось самому глянуть и решить, есть ли что-то общее между выдуманным горевестником и исчезнувшими титанами.       В фойе театра не обошлось без ленивых диалогов. Эрвин даже не старался делать вид, что ему интересно, и собеседники отпадали сами собой. Спешащие к нему, чтобы в тихом уголке перекинуться парой фраз и выпросить у советника королевы хоть что-то, были тут же отторгнуты одним лишь холодным взглядом. Господа, я не на работе, имейте совесть. И все кивали, почти что кланялись, отступая.       Потом подошёл министр финансов и предложил сесть рядом. Эрвин не видел причин ему отказывать.       Места в партере. Красно-золотой зал наполнялся людьми как сеть рыбой. Эрвин, будучи в этом театре впервые, как ребёнок, закинув голову, рассмотрел и двухэтажные ряды балконов, и бахрому бордовых кулис, и расписной потолок — кривоватые профили святых плавали среди голубых облаков. Колени длинных ног упирались в переднее кресло, а сапоги стучали нетерпеливо по выцветшему алому ковру. Министр закряхтел, вынимая что-то из кармана брюк, и протянул Эрвину крошечное стёклышко в тонкой золотой оправе. — Привёз из дальней поездки, — похвалился он. — Видно с ним отлично. — Благодарю, — губы дрогнули в слабой улыбке. — Но у нас и так второй ряд, не думаю, что возникнут какие-то проблемы. — Это вам, молодым, ничего не нужно, — кивнул министр, — а я вот уже и на первом ряду не вижу.       Эрвин вздохнул, поджимая губы.       Молодым.       Через год ему сорок. — А вы театрал? — спросил министр, поворачивая к нему свой тучный корпус. — Что? — Я спрашиваю: вы театрал или так, пришли случайно? — Честно говоря, я впервые здесь. — О-о, — заулыбался министр, — и очень удачно! Билеты весьма сложно достать, говорят, в кассе едва не случилась драка. — Неужели книга так хороша? — всерьёз удивился Эрвин. — Книга! — хохотнул его собеседник. — Помилуйте, советник. Книженция — обычный бред, эти марлийцы, как мы уже все понимаем, сытые дураки. Я читал и ничего не понял, как и моя супруга, которая, по секрету вам скажу, в литературе разбирается получше многих. — Он чуть привстал и быстрым взглядом оглядел зал поверх зрительских макушек. — Никого здесь не волнует книга, это я вам точно говорю. — А что же тогда? — Марлийская потаскуха.       Эрвину показалось, что он не расслышал. — Простите?.. — Актрисулька на главной роли, — выплюнул министр. — О ней все только и говорят, неужто вы не слышали? Никогда не поверю, что дамочка без связей могла так высоко взлететь. Мужик у неё есть, это точно, и не один. Да и… — он хотел придвинуться ближе, но помешал подлокотник. — Очень сомневаюсь, что у такой красавицы нет богатого ебыря. — Вот как, — кивнул Эрвин, которому было плевать на подобные слухи и жизнь какой-то актрисы. — Ну, бывает.       Министр хотел сказать что-то ещё, но свет в зале приглушили, и чиновник недовольно развернулся к сцене. Раздались неуверенные хлопки. Эрвин, удобнее усевшись в кресле, попытался сконцентрироваться на декорациях, но мысли то и дело улетали в кабинет к делам. Может, зря он припёрся? Надо было столько всего проверить…       На сцене стояли кучерявые зелёные кустики — Эрвин мог даже представить, как ночью их вырезали из бумаги дети директора театра; картонные прямоугольники, имитирующие дома, а с потолка на толстой леске свисала луна, очень похожая скорее на немытую тарелку.       Раздался звонок, и Эрвин оглянулся — в зале уже никто не ходил, а напряжённые лица были устремлены к сцене. Когда зазвучала тихая музыка, некоторые скромно похлопали, но тут же неловко опустили руки. — В те годы, когда не знали люди… — зазвучал монотонный голос со сцены, — ни вьюг, ни жестоких снегов, прилетела с севера птица-горевестник.       И бумажные кусты затрепыхались, словно от сильного ветра. Загудели артисты, сидящие в яме под сценой: уу-у-у-у. — Летал горевестник над полями и городами, — картонные домики тоже покачнулись, и Эрвину даже показалось, что внизу у них торчали вполне себе человеческие ноги. — И нагонял ужас на смертных. Ведь как сказано ныне: вся тайна в имени, и имя птицы горе всем несло.       Слабые аплодисменты. Женщина, что сидела сзади Эрвина, довольно громко прошептала соседу: — Это лучший момент книги!       «Та-та-та», — запела музыка, и на сцену выбежали какие-то парни в белых рубашках и начали размахивать руками. — Угу, — затрещала языком женщина сзади, и Эрвин даже был ей благодарен. — Это горожане, которые живут праздной жизнью.       Тут белая рубашка одного из них окрашивается ярко-красным цветом. — Ах! Убили и так рано! — Ты заткнёшься? — громко спросил министр оборачиваясь. — Задолбала кудахтать.       И женщина, цокнув, умолкла. К большому сожалению Эрвина, потому что он не понимал ничего.       Почему люди бегают от одного края сцены к другому? Почему красные цветы вдруг начинают кружиться? Почему главный герой просто лежит на сцене и иногда охает?       Вся та часть представления, что уже прошла, казалась странным хаосом, созданным, чтобы запутать зрителя. И, замечая в зале вполне осмысленные лица, Эрвин даже им завидовал. Он уже даже хотел встать и, согнувшись, уйти, благо, в темноте его бы мало кто узнал, но вдруг музыка смолкла на высокой ноте. Человек, что лежал на сцене, сел. — Я встретил женщину, — изрёк он таким страдальческим голосом, что кто-то в зале даже вздохнул. — И нет мне покоя, потому что моей она не будет никогда.       Эрвин ощутил знакомое напряжение — такое было всегда, когда он стоял перед закрытыми воротами, готовясь повести солдат за Стены. Сейчас должно что-то случиться, но не понятно, как и где. Он чуть подался вперёд, и этот жест был расценен его соседом совсем неверно. — Да-да, она должна сейчас появиться.       Эрвин не услышал, вглядываясь в сияющую сцену. И тут, словно моргнул, и всё переменилось. Свет замерцал, музыка заиграла ритмичнее и громче. Вспыхнуло на сцене вначале что-то серое, словно дымчатое, а затем перевернулось глянцево-чёрным. Поплыли по воздуху длинные перья, налепленные на нитки, и зажглись сзади алым пламенем свечи.       В зрительном зале захлопали от души. Эрвин вначале сглупил нещадно, не понял причину, но едва дым рассеялся, как он ясно увидел на сцене фигуру в чёрном облачении. Узкий футляр из бархата, широкая мантия, переходящая в рукава, и блестящие вороньи перья на высоком воротнике. Вскоре все привыкли к перемене на сцене, и аплодисменты стали громче. Эрвину показалось, что на губах актрисы возникла секундная улыбка, но она тут же исчезла, и выражение лица стало отталкивающе холодным. — Даже в таком гриме красотка, — влажно цокнул министр.       Лицо актрисы было измазано чёрными тонкими полосами, а волосы приглажены маслом. Но чиновник был прав: даже так можно было понять, что женщина далеко не дурнушка. Эрвин быстро отметил и её точёный силуэт, и узкое скуластое лицо, и волосы кофейного оттенка — они казались чёрными, но, когда актриса двигалась под лучами света, иногда отливали коричнево-красным.       Всё, что было дальше по сюжету, Эрвин понял слабо. Вроде главный герой и женщина полюбили друг друга, но он её предал и рассказал всем, что она и есть загадочный горевестник. Концовка была такой странной, что Эрвин, хмурясь, начинал понимать тех людей, что ошалело глядели на него, когда он рассказывал, как Разведка в итоге остановила Йегеровский геноцид. Главный герой снова лежал на сцене, а женщина-горевестник кружилась вокруг него, изображая полёт, и когда Эрвин уже решил, что сообразил (наверное, мужик умер, а его дама сердца улетела), на сцене появился ещё один горевестник. Господи. — Что за?.. — раздалось в зале.       И чудесная женщина сзади радостно откликнулась: — Горевестников, господа, было два. — Какой кошмар, — выдохнул Эрвин и решил, что культурной жизни для него достаточно.       Оркестр заиграл веселее, и актёры, качнув головами, словно скидывая образ, пошли на поклон. Эрвин без всякого интереса наблюдал за бесконечными поклонами и улыбками. Когда в середину сцены вышла актриса, исполняющая главную роль, все зрители вскочили на ноги и стали хлопками отбивать себе ладони. — Браво! — загорланил министр вставая. — Браво!       Вздохнув, Эрвин тоже встал, — чтобы уйти. Он не видел смысла сидеть и ждать, пока людям надоест хлопать, а потом толкаться у выхода. Но министр поймал его за край сюртука и заговорщически подмигнул: — У меня есть проходка за кулисы. Не хотите ли составить мне компанию? — М, — Эрвин задумчиво посмотрел на сцену. Спектакль ему не понравился, но впервые за долгое время он ощутил какой-то интерес: хотелось просто выяснить, что за безумие он наблюдал последний час. — С удовольствием.

***

      Он бы сам себе не поверил, если бы узнал, что будет пробиваться через восторженную толпу за кулисы театра, чтобы обсудить хоть с кем-то знающим суть постановки. Ему всегда хотелось знать больше. Не те крохи, которыми довольствовалась масса, а детали. Заглянуть за горизонт (авторский текст) и выяснить, что прячется в тени (авторские пометки). Главная цель и тайна его жизни раскрыта, и Эрвин, утопая в скуке, пытался схватиться за любую соломинку. Он жаждал найти хотя бы фантомный интерес в каждой мелочи. И всюду был разочарован.       А за кулисами — кавардак. Эрвин даже в казарме такого беспорядка не видел. Артисты кричали, бегали по заваленному декорациями коридору. Хлопали двери. Мелькали парики, тряпки, задницы. Никто ничего не стеснялся. Перебегали из комнаты в комнату практически в неглиже. Роняли на пол одежду, чтобы потом, не глядя, перепрыгнуть через неё и злобно цокнуть. «Я сколько раз говорила: ничего не бросаем и не забываем. Девочки!»       Эрвин чувствовал, как крепко спрессован воздух, полный запаха пота, духов и пудры, из-за которой даже мелькали крошечные прозрачные облачка. Отмахнувшись от одного из них, Эрвин отвлёкся и чуть не столкнул вешалку. «Боже-боже, — подумал он, — когда-то вёл людей в битву, а теперь так неловок». И усмехнулся, потому что всё было потрясающе абсурдно.       Министр остановился у закрытой двери и, торжественно улыбнувшись, будто сейчас откроет не её, а по меньшей мере фабрику, постучался. — Войдите! — зазвучал раскатисто женский голос.       И Эрвин дёрнул подбородком, потому что накрахмаленный белый воротник вдруг остро врезался в горло. Какая глупость. Зачем он сюда припёрся? Что скажет? — Я попросил помощника принести вам цветы, — с порога начал министр, — но, как всем известно, главная роза — это вы!       Эрвин еле заметно усмехнулся. Актриса, сидевшая на высоком стуле, закинула ногу на ногу, блестящая ткань сползла, обнажая крепкое белое бедро. — Полно вам, господин Шарро. — Эрвин удивлённо вскинул бровь, она знает фамилию министра и может так легко обращаться к нему? — Уверена, вы обошли немало гримёрок, разучивая этот комплимент.       Смешок едва не вырвался наружу. Эрвин испытал что-то, отдалённо похожее на облегчение. Он не знал ничего о женщине перед ним, но она хотя бы не была притворной дурочкой. — А, — она повернулась к нему и пару секунд молча рассматривала лицо. — Вас я знаю и не знаю. — Сочту за честь познакомиться.       Он тоже играл роль. Светского человека, воспитанного мужчины из благородного сословия, чиновника. Новый мир не нуждался в его навыках вести на смерть, он требовал приспособиться и грамотно корчить гримасы, когда надо кого-то воодушевить. Что ж… сам Эрвин никогда не считал это своим особым талантом, но вот оно как оказалось. — Эрвин. — Рука чуть дрогнула, будто хотела отдать честь, но Эрвин поморщился, как при слабой зубной боли. — Советник Её Величества по особо важным делам и… — чёрт, снова забыл эту тупую длинную строчку. — В общем, советник королевы, — хохотнул министр. — Полную должность никто так и не выучил.       Она даже не глянула на него, будто вообще не было в комнате никакого министра, только протянула руку — правильную, ту, которую Эрвину будет удобнее пожать. — Лукреция.       Эрвин наклонился, чтобы поцеловать её ладонь, но она тут же засмеялась и отдёрнула руку. — Я вам не королева. Что же вы мне ручки целуете?       Он оглядел её внимательнее, наконец, серьёзным взором, отметая взглядом и грим, и напускное кокетство. Миниатюрная фигурка, подчёркнутая корсетом и широкими рукавами наряда, кучерявые волосы подняты наверх, обнажая тонкую шею. Из-за не до конца стёртых полос лицо кажется ещё более вытянутым, а рот довольно маленьким, но стоит женщине улыбнуться, как эта иллюзия трескается, словно арбуз, и проступают очаровательные ямочки на щеках. — Вы — королева, — ахнул министр, на выдохе складывая ладони в молитвенном жесте. — Королева искусства, моя дорогая.       Эрвин заметил, как её прежде дружелюбное лицо чуть исказилось, а затем всего на миг на нём появилось откровенное презрение. — Ваши речи, министр, хоть прямо сейчас да на сцену в реплику какого-нибудь шута, — она ухмыльнулась и легко соскочила с высокого стула. — Ибо о каком искусстве вы говорите?       Министр едва открыл рот, желая явно помпезно поведать о великом и ужасном искусстве актёрской игры, как вдруг дверь распахнулась, и в гримёрке возникла просунутая голова лакея. — Прошу простить, но господин министр, вас зовут по срочному делу. — Ах, — чиновник качнул головой. — Ох, Лукреция, — шаг вперёд, — с вашей прекрасной игрой я забыл всё на свете! У меня ещё запланирован ужин с губернатором Троста. — Попытался ухватить её за руку и прижаться губами, но женщина, сохраняя совершенно равнодушное лицо, спрятала ладони в складках наряда. — Хорошо-хорошо… надеюсь, мы ещё увидимся. Я обязательно найду для вас хоть секундочку! — бросил у самой двери.       Неловкие жесты и фразы министра словно плёнкой покрыли всё помещение, и Эрвин, чувствуя, как она коснулась и его, не желая терпеть подобное, решительно направился к выходу. Это с самого начала была ужасная идея. Нечего ему делать ни в театре, ни за кулисами. И уж тем более в гримёрке. — А вы что скажете? — окликнула его актриса.       Он замер, опустив пальцы на круглую дверную ручку. — О чём? — Считаете ли вы спектакль, что мы ставили сегодня, искусством? — Хм, — пауза. Эрвин вскинул голову. — Признаться честно, я мало что понял. Боюсь, такое искусство не для меня.       Думал, что она обидится, но Лукреция вдруг двинула плечами, словно скинула мантию, и тихонько засмеялась. — Какая редкость — встретить честного мужчину! Скажу по секрету, — она достала из тумбы портсигар. Щёлкнула серебристая крышка. — Это такая ерунда. Мы все смеёмся на каждом прогоне, потому что сами ничего не понимаем. — Руки хлопнули по бокам, точно пытаясь найти карманы. — Чёрт, — взгляд метнулся по гримёрке и замер на столике. — Поможете?       Эрвин вскинул бровь. Затем заметил на столике зажигалку и, кивнув, подошёл к Лукреции. Большой палец открыл крошечный красный огонёк. — Вы разве не читали книгу? — спросил Эрвин насмешливо. — Или оригинал так же безумен?       Она затянулась, вскинув на Эрвина сильно подведённые карие глаза. — Хуже! — сжала сигарету меж двух пальцев и выпустила дым. — По сравнению с оригиналом спектакль — эталон здравого смысла, я вам клянусь. — Я заинтригован, — признался Эрвин. — Что ж, думаю, и мне пора идти. — Подождите. — Лукреция, держа сигарету в чуть поднятой руке, села на корточки и дёрнула на себя нижний ящик тумбы. — Хочу вам кое-что дать. — Не стоит, — отрезал он спешно, уже прикидывая, что это, скорее всего, какой-то автограф или дурацкий сувенир. — Поверьте. Она распрямилась, и когда повернулась к нему, Эрвин увидел в её руке книгу. Тёмно-синяя обложка, надпись, сделанная тонкой золотой нитью. — «Горевестник», — прошептал Эрвин, — уверен, получить эту книгу именно от вас — большая для многих честь. — Но не для вас? — Лукреция усмехнулась.       Он немного помолчал, изучая взглядом её заинтересованное лицо. — Для меня честь — знакомство с вами. — Ох и ловок, — засмеялась Лукреция. — Думаю, с таким острым умом вы легко расколете эту книгу и, быть может, исполните мою просьбу.       Эрвин взял протянутую ему книгу и, сжав её в руке, уточнил: — Вашу просьбу? Какую? — Я уже давно искала человека, кто пояснил бы мне финал этой истории. Разве вы здесь, — она чуть вскинула подбородок и глазами обвела гримёрку. — Не потому, что хотели найти объяснение тому, что сегодня творилось на сцене? Поэтому вы окажете услугу нам обоим, прочитав «Горевестник».