Горевестник.

      «Эта книга посвящается моей матери Ядвиге Марцил»       Взгляд замер на одной строчке и никак не желал двигаться дальше. Эрвин хоть и вырос в интеллектуальной семье, где литература всегда была в фаворе, занимая почётные места в доме, но всё-таки предпочитал научные труды и газеты. Романы, даже самые прекрасные, вызывали лишь зевок и снисходительную мину. В молодости он как-то пытался осилить популярный томик об отношениях двух людей на фоне природной катастрофы, но через пару глав откинул эту идею: цепкий мозг Эрвина на первых страницах нашёл слишком много ошибок в сюжете, чтобы терпеть это безобразие дальше. А красотой слога его вообще было невозможно зацепить. Он, конечно, как сын учителя, мог понять, что такое хорошо, а что такое плохо, но в итоге даже самый прекрасный слог автора не мог спасти в глазах Эрвина дырявый сюжет. И вообще жизнь — лучшая книга.       Разве сравнятся выдуманные баталии с его личными сражениями против титанов? Найдутся ли у героических генералов речи краше и горестнее, чем те слова, что произносил он, ведя детей на смерть? Будет ли хоть одна драма сильнее драмы человека, что поставил всё на свою смерть и не умер?       Но Эрвин, не заметив, закончил первую главу и, отодвинув книгу, повернулся к окну. Чудесный весенний день. Как говорила мама: «В такую погоду грех дома сидеть». Небо прозрачно-голубенькое, почти белое на горизонте. Эрвин, прищурившись, поймал на кончиках ресниц блик солнечного света. Да, погода прекрасная. Но надо бы прочитать хотя бы ещё одну главу и заняться делами. Свежим воздухом Эрвин надышался.       Он перевернул страницу, быстро пытаясь вспомнить, что же прочитал в первой главе, но тут же замер, понимая, что ничего не помнит. Устало потёр пальцами виски, выдохнул. Главный герой (Эрвин не сразу вспомнил его имя) — Эккер — человек заурядный. Он просыпается каждое утро в одно и то же время, завтракает всегда тремя яйцами, едет на работу, сидит там строгие девять часов и возвращается домой, ни с кем по пути не разговаривая. Ужинает Эккер хлебом и малиновым вареньем, пьёт чай строго из одной чашки, наливая ровно половину, и отчаливает спать в полночь. Раньше Эккер интересовался географией и пытался рисовать карты, но, приняв факт бессмысленности своих действий, выбросил все карандаши. Но Эрвин заметил, что уже в первой главе коллега говорит Эккеру, что его карты были весьма хороши и полезны, а главный герой не реагирует. Эрвин, предпочитавший в своём окружении морально сильных людей, никак не мог проникнуться сочувствием к Эккеру.       Часы пробили пять. Эрвин закрыл книгу и, на мгновение зажмурившись, быстро проверил в голове план на вечер. Ах, он едва не забыл об очередном собрании.

***

      В кабинете жарко, и не спасают даже распахнутые окна. Только раздражает сквозняк, скидывающий бумагу со стола, и развевающиеся парусом белые тюли.       Эрвин стучал кончиком карандаша по обтянутому белой тканью брюк бедру и, подавляя зевок, вслушивался в речь главы совета министров. — Следует понимать, что наши дипломаты подвергают себя огромному риску, находясь на враж… простите, чужих территориях. — К чему вы клоните? — перебил его Эрвин. — Надо немедленно отозвать оттуда наших публичных людей и укрепиться там через шпионскую сеть, — пылко произнёс чиновник. — Не стоит забывать, как марлийцы относились к нам и как долго мы все жили под тиранией титанов. — Титанов-элдийцев, — уточнил Эрвин, откидываясь на спинку стула. — Вам напомнить детали? — А кто превращал их в монстров? Вы думаете, что там, — глава совета тряхнул серебристой гривой и тыкнул пальцем куда-то в сторону окна. — Не осталось никого, кто презирает нас, элдийцев? О, не будьте наивны, Смит! — Полагаю, для таких вопросов и существуют дипломаты. — С каких пор вы так верите в силу слов? Остановит ли доброе слово пулю? — чиновник выдохнул и тяжким грузом повалился на стул. — Я слышал, что там существует некая группировка, которая мечтает о том, чтобы титаны вернулись и уничтожили нас. Вы представляете? — Логичный итог геноцида, — дёрнул плечом Эрвин, — нам стоило ожидать обострения ненависти. Но сейчас бояться нечего — вся инфраструктура Марлии уничтожена Йегером.       Его собеседник вдруг оживился и, чуть поддавшись вперёд, спросил: — То есть вы одобряете меры Эрена Йегера и сейчас считаете их обоснованными?       Эрвин поморщился. За это время находились многие, желающие доказать ему, что у них просто не было выбора, и лишь ужасный шаг Эрена позволил Парадизу хоть как-то спастись от неминуемой участи. — Я не одобрял его меры ни тогда, и не стану сейчас, — медленно произнёс Эрвин, чеканя каждую букву и внимательно смотря в лицо оппоненту. — Но мы оказались недостаточно умны, чтобы придумать что-то лучше. — Это… единственное, о чём вы сожалеете? — Да, — спокойно кивнул Эрвин, замечая в глазах чиновника знакомый ужас.       Другие люди, присутствующие на собрании, лишь вздохнули. Спорить с Эрвином никто не хотел, прекрасно зная его легендарную упёртость, а лишняя болтовня лишь продлевала и без того долгие обсуждения. Хотя глава совета — человек старой закалки — получал удовольствие от споров. Ему было около семидесяти, и каждый раз, когда начинался дискусс, в глазах чиновника вспыхивал задорный огонёк. — Вернёмся к повестке, — зевнул молодой аристократ, — мы продолжаем отправлять дипломатов или пока займёмся другими делами? — он глянул в свои записи. — Например, потратим больше средств на охотничьи угодья в пределах Марии? — Только не охота, — замахал руками губернатор Стохеса. — Если сейчас разрешить этим идиотам стрелять, то на следующий год мы не найдём ни одного кабана. Господа, прошу вас, гоните их прочь от лесов. — Ладно, — кивнул один из министров. — Потратим бюджет на караул вокруг леса.       В кабинете раздался негромкий смех. — А что вы, простите, жрать будете, когда всю дичь перестреляют? — спросил губернатор Стохеса. — Мы должны проследить за тем, чтобы она размножилась, и только тогда… — Святая Роза, — застонал молодой аристократ. — Мы остановили титанов и получили огромное количество земель, но всё равно должны следить за количеством еды. — Это разумно, Клайв, — тихо сказал Эрвин, — никто не знает, как много дичи в лесах. У нас пока не было времени, чтобы всё с толком изучить. Кроме того, мой коллега прав, — кивок на главу совета, — мы не должны забывать о том, что враг до сих пор есть, и надо думать о, возможно, не самом приятном будущем.

***

      После собрания Эрвин, облегчённо расстёгивая верхние пуговицы рубашки, вышел в коридор. После шумного кабинета здесь, благодаря алому ковру и плотно закрытым окнам, было восхитительно тихо. Эрвин с наслаждением выдохнул и сразу услышал за спиной знакомую старческую походку. Глава совета министров, хоть и выглядел бодро, напоминая своими бакенбардами льва, всё же двигался, чуть волоча ноги. — Был приятно удивлён, когда вы меня поддержали, — сказал чиновник, легко касаясь плеча Эрвина.       Они часто спорили на собраниях, находя друг друга интересными оппонентами, но Эрвин уважал этого крепкого старика. — Я поддерживал не вас, а скорее нотки здравого смысла в ваших словах.       Глава совета немного помолчал, задумчиво кусая нижнюю губу. — Да-да, хорошо, — улыбнулся. Его серые ресницы чуть дрогнули, и Эрвин, неплохо умеющий читать лица, уже знал, что чиновник задумал что-то достаточно хитрое, чтобы прятать взгляд. — Министр Шарро поведал мне, что недавно встретил вас в театре. — Да, было такое. — И знаете, — старик приблизился к нему, точно намереваясь поделиться государственным секретом, — это натолкнуло меня на одну интересную мысль: этот Марцил лоялен к Элдии и, кажется, является почитателем нашей культуры. — Марцил?.. — фамилия будто была знакома, но Эрвин никак не мог вспомнить. — Писатель! Как вы могли забыть, вы ведь были на его спектакле?.. — Да, такое не забывается. — Так вот, может, нам пообщаться с ним? — продолжил распыляться чиновник. — Разузнать от марлийца, что марлийцы сейчас думают о нас? — Не уверен, что господин Марцил — это надёжный источник, — усмехнулся Эрвин, смотря в окно. Над зелёной лужайкой порхали бабочки. — Кроме того, он не приехал. Вы же не станете проворачивать столь важную миссию в Марлии? — сказал и сам удивился тому, как невероятно осторожен.       В былые, лучшие времена Эрвин Смит бы… Поджал губы, наблюдая за тем, как жёлтая бабочка села на цветок. Давно пора понять, что те времена безвозвратно прошли. Настала пора новых: тонких, осторожных, взвешенных. — Вы же познакомились с актрисой Лагоцкой? — вдруг спросил глава совета, и Эрвин нахмурился. — И что дальше? — произнёс чуть раздражённее, чем хотелось бы. — Прийти к ней в театр и спросить, ненавидит ли она элдийцев за геноцид её народа? — он вскинул бровь и серьёзно поглядел на старика. — Да-да, именно так. Благодарю вас, Эрвин, — хлопнул его по плечу глава совета министров, — за инициативность.

***

      В театр он вошёл, не останавливаясь ни на пороге, ни у окошка кассы, где округлая бабёнка в боа звенящим голосом отчитывала посетителя за смятые купюры. Даже когда охрана окликнула его, Эрвин легко отмахнулся, точно скинул соринку с плеча: я по делу. И поднялся по изогнутой лестнице, напоминающей зубастую пасть чудовища, что залегло среди позолоты и блеска.       Толкнул двустворчатые двери и тут же услышал аплодисменты. Замер. В голове щёлкнула мысль, что его торопливость привела к беде, и Эрвин ворвался в зал прямо во время представления, но, оглядевшись, быстро сообразил, что для спектакля ещё рано. В зале было относительно пусто. На сцене бегали рабочие, поправляя сбитые декорации, на их фоне репетировали актёры, которых без грима и нарядов Эрвин едва узнал. Перед креслами стоял лысый мужчина в чёрном костюме и, стуча хворостинкой по ладони, часто сопел. И актёры, будто понимая его по одному лишь вздоху, тут же начинали переигрывать момент.       Эрвин уже хотел подойти к мужчине, предполагая, что это режиссёр, и спросить про госпожу Лагоцкую, но тут его позвали.       Она сидела в зрительном зале, закинув ноги на спинку переднего кресла. Лёгкие туфельки без каблука, тёмно-синий огромный халат, в волнах которого она тонула, коричневые волосы собраны наверх и заколоты — Эрвин присмотрелся — обычным карандашом. — Здравствуйте, Эрвин, — улыбнулась она, обнажая мелкие белые зубы. — Как вижу, вам тут у нас понравилось.       Он подошёл к ней, всё же взглядом озираясь по сторонам. — Разве вы не должны репетировать с остальными? — уточнил Эрвин. — Я же звезда, — пожала плечами Лукреция, — мне не нужно репетировать. — А, — кивнул Эрвин. — Конечно.       Пару секунд она молча смотрела на него, а потом её губы снова растянулись в улыбке, и Лукреция засмеялась, стараясь делать это как можно тише, чтобы не помешать репетиции. Прижала тыльную сторону ладони к лицу, и смех вышел удушливым. Эрвин, вскинув бровь, смотрел на женщину, замечая, как быстро она покраснела, а глаза заблестели так, что в них отразился блеск свечей на люстре. — П-простите, — выдохнула Лукреция. — Всегда смешно, когда люди на это попадаются. — Она опустила ноги и пододвинулась. — Вот, пожалуйста, садитесь, Эрвин. Сейчас репетируют для другого спектакля, а я просто пришла посмотреть. И да, конечно, свои постановки я репетирую со всеми. — Вы были довольно убедительны, — заметил Эрвин, опускаясь в кресло.       Надо было сесть через одно. В зале ведь совершенно пусто, а он уселся рядом с ней, и теперь волны её халата касались его бедра. Эрвин, моргнув, подумал, что вряд ли она там голая. Люди искусства, безусловно, эксцентричны, но сидеть, так закинув ноги, будучи при этом только в халате, — это уже немыслимо. — Всё-таки я актриса, — усмехнулась Лукреция. — И, говорят, неплохая. — Лучшая из тех, кого я видел, — быстро добавил Эрвин. — А вы многих видели? — Скольких бы я не видел, уверен, вы бы затмили всех, — легко произнёс Эрвин, неожиданно понимая, что ему нравится, не задумываясь бросать ответы в их диалоге. Будто впервые после долгих часов работы ему разрешили немного отдохнуть. — Впрочем, думаю, вам это говорят все. — Все, — согласилась Лукреция. — Но ведь дело не в том, как много людей скажет, а в том, кто именно это сделает.       Она говорила шёпотом, и Эрвин, сидя близко, слышал лёгкую хрипотцу на вдохе. — Надеюсь, я вхожу в число людей, комплименты от которых вас радуют. — А вы разве говорили мне комплименты? — она склонила голову набок, и кудряшка выскочила из простой причёски. — Напомните хотя бы один. — Помнится, я сказал, что вы прекрасная актриса. — Что ж… — Лукреция задумчиво посмотрела куда-то в сторону, будто резко захотела взглядом сосчитать количество кресел в ряду. — Принято.       Эрвин внимательно посмотрел на неё, пытаясь оценить не как человека, а задачу. Он плохо разбирался в театре, но актёры ведь всегда играют. Они меняют маски, работают над образом и даже вне сцены продолжают быть кем-то, но не собой. Хотя Эрвин мог сравнить это с его личной историей, в которой на публике он сросся с обликом человека, ведущего на смерть, а рядом с друзьями эта личина порой трескалась.       Разве тот человек, которого считали монстром и губителем душ, смог бы оттолкнуть руку Леви, понимая, что с него достаточно, и предоставить жизнь и будущее Армину? Ведь если бы не быстрая медицинская помощь, Эрвин бы сразу умер там, в Шиганшине. Он даже знал это — знал, когда отказывался от сыворотки. Перед костлявым лицом смерти Эрвин стал самим собой: плохим человеком, что просто устал воевать.       Может, это всё и было его ролью, что он быстро скинул, когда услышал последние овации? А когда меняет образ такая актриса, как Лукреция? Или, будучи профессионалом, она становится собой, едва закрываются кулисы?       Эрвин мазнул взглядом по её лицу, замечая крошечные коричневые веснушки на щеках и маленькие морщинки в уголках глаз, похожие на рыбьи хвосты, — Лукреция была улыбчива и весела. — Что вы пытаетесь найти на моём лице? — тихо спросила она, разворачиваясь в кресле так, что её голова оказалась совсем рядом с его. Голубые глаза, банально похожие на весеннее небо, и тёмно-коричневый опал, блестящий, как будто мокрый. — Какую загадку отгадываете? — Разве ответы написаны здесь? — Эрвин не мог сдержать взгляд, и его глаза продолжали изучать её лицо. — Можно?.. — вдруг спросила она, протягивая ладони к нему, Эрвин кивнул. — Мне говорили, что лица людей рассказывают намного больше, чем слова, — Лукреция коснулась пальцами линии его скул. — Вы — человек сильной воли и трудных решений. Видите, как жизнь вас заточила? — она села в кресле на колени, чтобы было удобнее. Ладони прижала к его лицу, заставляя смотреть на неё. — У вас очень красивые глаза, Эрвин, но я вижу, как плещется в них одиночество. — Перевела взгляд на его пустой рукав и, грустно вздохнув, добавила: — И боль множества потерь. — Я многие годы сражался, — хрипло отозвался Эрвин. — Потери были частью моего рабочего процесса. — Титанов нет уже больше года, — она усмехнулась. — На какой войне вы сражаетесь до сих пор? — убрала руки с его лица, улыбнулась мягко и ласково, будто только что поругала ребёнка, а теперь хотела предложить конфету. — Зачем вы пришли сегодня в театр, Эрвин?       Он вздохнул. Лицо до сих пор ощущало прикосновение её рук, а перед глазами стояли её глаза. Ответить «ради вас» было бы недопустимо, слишком абсурдно и опасно. Она обязательно засмеётся, и он снова увидит её прекрасное, полное жизни лицо. — У меня здесь кое-какие дела, — бросил Эрвин, презирая себя за эту мелкую слабость. — И я буду рад пообщаться с вами, Лукреция. — С тобой. Пожалуйста, никаких «вы», — она снова поменяла позу в кресле, на этот раз поджав ногу под себя, и её коленка чуть задела Эрвина. — Извини. В общем, никаких «вы», никаких «госпожа Лагоцкая». Зовите меня Лукреция. — Смешок. — И я буду звать вас на «ты» и только по имени, ладно? Мне очень нравится, как звучит твоё имя. Эрвин.       Он кивнул.       Ему тоже нравилось, как звучит его имя, сказанное её голосом.