Горевестник.

      Со сцены послышался суетный шум, и человек, который, судя по всему, был режиссёром и всем здесь заправлял, прогорланил указаний, показывая за кулисы. Эрвин, повернув голову, пару минут молча наблюдал за тем, как стихийно уносят декорации, как артисты торопливо смещаются со сцены, и, в конце концов, в зале не остаётся никого, кроме них. — И всё же, — Лукреция уселась поудобнее, закинув ногу на ногу, — зачем я понадобилась господину советнику? — Эрвин чувствовал на себе её взгляд и вздохнул, отвлекаясь от изучения опустевшей сцены. — Неужто в тебе проснулся театрал и срочно понадобилось обсудить искусство?       Эрвин на мгновение задумался и, не фокусируя взора, посмотрел на её бледную голень, похожую скорее на мраморную, чем на тёплую и женскую. Причина, по которой он пришёл сюда, всё больше казалась абсурдной. Но он, двинув челюстью, напомнил себе, что отступать — дело последнее. — Насколько вы близки с господином Марцилом?       Она дёрнула плечами, точно хотела шумно рассмеяться, но замерла, почти театрально вскинув бровь. — Только не говори, что прочитал ту ужасную статью! Эрвин, как тебе не стыдно? — её голос впервые за время их короткого знакомства приобрёл нотки практически презрения, вынуждая Эрвина удивлённо свести широкие брови.       Его ясные глаза на миг потемнели — точно голубое небо перед вечерним дождём. Лукреция, заметив недоумение, тут же сникла и повременила с карой. — Судя по всему, — взгляд медленно лизнул Эрвина с ног до головы, чуть задержавшись на твёрдом лице, — ты не в курсе. — Вздох. Лукреция усмехнулась и сильнее запахнула объёмный халат. — Перед началом гастролей я и Марцил поужинали. Обычная встреча двух творческих людей, это, сам понимаешь, ни к чему не обязывает. Но нас видела журналистка и написала ту ужасную статью. — Лукреция не выдержала и, поджав губы, прошипела какое-то ругательство на марлийском языке. — С удовольствием вырвала бы ей патлы, мразь завистливая. — О, — только и смог выдавить Эрвин, не пряча лёгкой ухмылки. — Тебя это не слабо задело. Могу ли я проявить наглость и хотя бы поинтересоваться?.. — Она написала, что это мой «очередной» роман, и Марцилу, как и всем прочим мужчинам, надеяться не на что, потому что я славлюсь своим ветреным нравом. — Лукреция чуть помолчала, и Эрвин заметил, как её тонкие белые пальцы то сжимаются, стискивая подлокотник сидения, то разжимаются, сверкая кольцами. — В общем, она назвала меня шлюхой. Впрочем, — тёмные губы дрогнули в улыбке, и Лукреция резко повернулась к Эрвину. — Ты про это наверняка слышал?       Их лица оказались слишком близко, и Эрвин без труда увидел, как тонкий слой косметики покрывает по-актёрски живое лицо и пудровую пыль вокруг выразительных губ. Поднял взгляд, встречаясь с искусственно вытянутыми чёрной стрелкой карими глазами. Женщина ждала ответа и, судя по всему, немедленно. — Скрывать не стану, — выдохнул Эрвин. — Что, кто-то из министерских друзей положил на меня глаз? — Честно говоря, — Эрвин склонил голову, и его шёпот опалил мочку её уха. — Они все. Но, — он чуть отодвинулся, чтобы было удобнее смотреть на её лицо. — Во-первых, никто из них мне не друг, а во-вторых, госпожа Лагоцкая, восхищён твоей ложной скромностью. Разве не ты ли так много и часто говорила о женской эмансипации и свободе сексуального выбора? — уточнил он прямо, вызывая сильное её удивление. — К чему нервничать из-за пары-тройки слухов?       Лукреция вскинула тонкие брови и уставилась на Эрвина совершенно иным взглядом, будто теперь он открылся ей с неожиданной стороны. — Я поражена. Ты… ты что, читал статьи обо мне?       Эрвин медленно кивнул.       После того как ему дали это поручение, он решил ознакомиться с актрисой со стороны, рассмотрев её не как человека, а как практически военную цель.       Благо, информации о ней было достаточно. Парадиз, долгие годы отрезанный от мира, едва задышал хоть немного свободнее, распахивал, пусть и с осторожностью, свои двери вначале для науки и прогресса, а затем и для искусства. К первым гастролям марлийского театра готовились, сцепив зубы, потому что одни боялись провокаций, а другие — теракта. Было просто страшно пускать чужеземцев так близко, но и снова запираться на этот раз добровольно было нельзя.       Эрвин, который знал о подготовке только со слов, но зато из самых близких к эпицентру источников, понимал, что это большое облегчение, что единственный минус спектакля — никто ничего не понял. Потому что боялись совсем другого. Боялись криков со сцены, обвинений, даже стрельбы и покушений.       Но подготовка к театральному сезону велась не только среди военных структур и, конечно, людей культуры, но и среди журналистов, что каждую неделю весь последний месяц, едва узнали о гастролях, выдавали новую порцию свежих бульварных сливок. Рассказали немного про загадочного автора пьесы, вдоволь обласкав тот факт, что он хоть марлиец, но всё равно обожает всё элдийское. Поведали секрет про пожилого режиссёра, что якобы уже три года на пенсии, наслаждается домиком у моря, но как узнал про гастроли на Парадизе, так сразу примчался. Но когда газетчики поняли, что всем на это глубоко плевать и ничьё эго не тешится подобным, догадались, что одна тема будет актуальна и интересна всегда — женщина.       Женщина поразительной красоты и таланта. Лукреция Лагоцкая. Ей было тридцать два года, и последние десять лет Лукреция отдала марлийскому театру. Родилась в простой семье среднего класса. Несколько лет назад со скандалом бросила сцену. Но вернулась — к счастью, вернулась. Иногда давала интервью, предпочитая быть одновременно у всех на виду и в тени. Её громкие, порой слишком современные высказывания вызывали новую порцию дискуссий и нареканий.       Эрвин узнал — уже не из прессы, а чуть порывшись в материалах, что составила полиция, готовившись к приезду иноземной актрисы: Лукреция даже повздорила с кем-то из старого марлийского начальства, да так сильно, что целый год её не пускали на важные приёмы.       Просмотрев и газеты, и прочие материалы, Эрвин пришёл к выводу, что эта женщина довольно хитра, но мудрой её назвать трудно — уж слишком много спонтанности и экспрессии в её жизни. Некоторые высказывания были весьма опасны, а множество романов с самыми разными людьми вызывало недоумение. Эрвин был не из тех, кто вешал на женщин ярлыки, да и вообще чужая постель его мало волновала, но он мог понять, почему тот же министр Шарро назвал Лукрецию потаскухой.       У неё был роман с коллегой по сцене — талантливым актёром и немного драматургом; роман с молодым художником, которому было всего девятнадцать лет (и это, учитывая, что самой Лукреции тридцать два!), после которого осталась пара картин, где она, мягко сказать, раздета; роман с каким-то непонятным изобретателем, который оказался гением, но ещё и пьяницей, и не ясно, кем больше; роман — всего три недели, но всё же — с официантом, что не узнал актрису и этим заинтриговал её… И это всё только за последний, господи, год. У Эрвина да за всю жизнь…       Да и вообще, Эрвин, родившись в приличной, спокойной семье, привык к тому, что женщина — это смирная добрая тень, заботливые руки, пахнущие мылом и едой. Конечно, не стоит брать женщин на службе, сейчас только про гражданских. Ведь даже от Мари всегда исходил этот флёр уюта, ласки, незримого света.       А она была так от всего этого далека, что становилась почти вызывающей. Куча романов, у которых не было традиционного конца — колец, алтаря, детишек; куча любовников, о которых Лукреция даже не стеснялась говорить. Абсолютно немыслимая грешная женщина. Но всё ещё далёкая от падшей. Достаточно умна, чтобы сохранять свободу, но и быть при этом в центре внимания.       Эрвин чувствовал интерес. — Ознакомился мельком, — спокойно произнёс он. — Ты весьма яркая персона.       Сказал и внутренне скривился: Сина, какой бред! Какие же глупые фразочки у него получаются, когда беседа ведётся без оглядки на дисциплину и формальности. — «Яркая персона»? — она тихо засмеялась, прикрывая рот тыльной стороной ладони. — Какой прекрасный комплимент, Эрвин, да ещё и от тебя. Но всё-таки… если ты не купился на ту статью о моём якобы романе с Марцилом, то зачем я тебе?       Эрвин немного помолчал, решая, стоит ли говорить правду. Его взгляд без смущения рассматривал женщину, но и она, в свою очередь, чуть вытянув шею, глядела на него, будто провоцируя. — Буду откровенен, — выдохнул Эрвин, понимая, что нет, не будет. — Один чиновник хотел пригласить Марцила сюда, на Парадиз, и отправил меня прощупывать почву. — Ты лжёшь? — прямо спросила она, заглядывая ему в глаза. — Эрвин, я умею неплохо читать людей. — Зачем мне лгать о таком? — он усмехнулся. — Тем более тебе. Ясно же, что актёры — те ещё знатоки человеческих лиц. — Кто знает, что на уме у бывших командоров.       Эрвин почувствовал лёгкий укол в груди и качнул головой. — В том-то и дело, что бывших. — Новая жизнь, новые правила? — снова засмеялась Лукреция, и Эрвин ощутил облегчение. — Сделаю вид, что поверила. — Не к чему делать вид, Лукреция, — мягко заверил Эрвин, — мои помыслы совершенно чисты.       Не говорить же ей, какой-то иностранке, броской актрисе, всю правду. Это было бы во-первых, опасно, а во-вторых, совершенно зря. — Марцил не приедет, — после паузы сказала она, словно поверив Эрвину. — У него очень слабое здоровье, и он отказался от путешествий. — Какая жалость, — торопливо произнёс Эрвин, погружаясь в свои мысли.       Итак, выудить информацию из самого писателя не выйдет. Жаль. Опрашивать Лукрецию о делах в Марлии и о настоящем отношении к элдийцам было бы немного странно. Вряд ли она, желая сохранить приятельские отношения, скажет правду. Давить на неё Эрвин тем более не желал. Чёрт бы побрал старика с этой просьбой!.. У Эрвина нет ни сил, ни желания вытягивать сведения из актрисы, для которой каждый миг жизни — новая роль. — А знаете, — вдруг произнесла она, отвлекая его, — мне сегодня совершенно нечего делать. — Никаких спектаклей? — спросил Эрвин, всё ещё витая в своих мыслях. — Никаких спектаклей. — Разве вас встречают не аншлагами? — Ох, ну даже аншлаги не заставят меня работать без выходных. — Разумно, — быстро кивнул он. — Эрвин, — она протянула руку и легонько погладила его по ладони. Не ласка даже, а какое-то странное касание, будто будила. — Я сказала, что свободна сегодня вечером и у меня нет никаких планов. Не хочешь ли ты проявить чудеса находчивости и позвать меня на небольшую экскурсию, что непременно закончится ужином?       Эрвин медленно, будто шея резко стала каменной, повернул голову к ней и окинул удивлённым взглядом хитрое лицо. За секунду всё стало предельно ясно, и мысли в голове, наконец, сложились в приемлемый план. — С большим удовольствием.

***

      Об экскурсии, увы, пришлось забыть. Вечером откуда-то с запада прилетели тяжёлые серые тучи, и гроза зарядила такая сильная, что клонила деревья и превращала землю в грязевую массу.       Впрочем, Эрвину показалось, что Лукреция особо и не расстроилась. Он не был знатоком кулинарии и обычно обедал в небольшом, но весьма приличном ресторане близ дворца. Там, правда, трапезничали практически все министры и чиновники, так что личным выбором Смита это было назвать трудно. Вести даму в заведение, где можно встретить кого-то из знакомых, Эрвину не хотелось. Хоть он и относился к этому как к сугубо деловому ужину, лишние пересуды ему не нужны.       Вернувшись в королевский замок, Эрвин мимоходом спросил у молодой помощницы одного из министров, где сейчас неплохо можно поужинать и причём без лишних глаз. Чуть краснея, девушка рассказала ему про новый ресторан «Штиль» и когда Эрвин, бегло поблагодарив, отошёл, проводила его грустным взглядом.       Без всяких предисловий и оглядки на этикет Лукреция приехала к нему сама, будто боясь, что Эрвин передумает. Давила до конца. Но впрочем, Эрвин и не жаловался. Глава совета министров, встреченный им в коридоре, напомнил о своей просьбе, добавив, как это сейчас важно: слухи о том, что в Марлии возникла группировка, полная ненависти к элдийцам, множатся, угроза растёт, а тут такой шанс. Лукреция общается с самыми разными людьми, она весьма открыта и разговорчива, вряд ли будут какие-то проблемы. Просто один ужин. Просто расспросить её про обстановку в Марлии. Просто сделать это осторожно.       Эрвин стоял у распахнутого шкафа, взглядом перебирая одежду. Стоит ли наряжаться? Может, пойти так же, как и был одет ранее в театре? А если он напялит нечто более элегантное, не подумает ли она лишнее? И что сейчас вообще носят на подобных ужинах? Эрвин невольно коснулся пальцами бежевой короткой куртки и зажмурился, чувствуя почти болезненную тоску. Мотнул головой и вытащил тёмно-зелёный сюртук, сшитый из нежнейшего бархата.       Просто один ужин.       Просто ужин.       Чёрные штаны, белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, зелёный сюртук, дурацкий орден на шее висит вместо галстука — Эрвин бы с удовольствием бросил в ящик, но побрякушка имела в новом строе много значения; и, смотря на то, как переливались камушки, знающие люди вели себя с Эрвином соответствующе: затыкались, не спорили, отступали.       Он пригладил волосы как раз в тот момент, когда в дверь аккуратно поскреблись, и слуга доложил, что госпожа Лагоцкая прибыла. Эрвин удивлённо глянул на дверь. — Ты нетерпелива, — колко заметил он, едва женщина вошла. — Всегда хотела проверить, все ли пути мне открыты, — сказала Лукреция, заходя в комнату. — И знаешь, оказывается, все. Сообщила стражникам, что у меня тут важная встреча, и вот — впустили без всяких вопросов и пропусков. — Ох, — Эрвин прикрыл глаза. — Понял. Скажу главе стражи заняться вопросом безопасности. — Брось, Эрвин, — она села на краешек кресла, — мальчики просто испугались скандала. А вдруг меня ждал ваш министр Шарро? Или кто-то выше чином? Только подумай: министру бы пришлось выбегать в халате из дворца и требовать, чтобы меня пропустили? Ха. — Почему в халате? — серьёзно спросил Эрвин, поворачиваясь к ней. — А как зажравшиеся чинуши ждут любовниц? — прямо спросила она, пристально рассматривая ряд его плотно застёгнутых пуговиц. — Я не знаю, — честно сказал Эрвин. — Ну, — протянула Лукреция, — ты явно не зажравшийся, — улыбнулась, переведя взгляд на его крепкий торс, — и не чинуша. — Увы, он самый, — вздохнул Эрвин.       И, наконец, позволил себе оглядеть её. На Лукреции было изумительное бирюзовое платье, которое ниже колен становилось на тон темнее. Вверх был расшит серебряными нитями, а на шее лежало, очевидно, тяжёлое сверкающее колье. Волосы Лукреция заколола в высокую причёску, правда, без всякой аккуратности — парочка волнистых прядей свисала, обрамляя лицо. — Прекрасно выглядишь, — сказал дежурно Эрвин. — Беру это платье каждый раз, когда мы едем в гастроли, — призналась она. — Мало ли какие приключения возникнут. А тут… оно так чудесно подошло. — Почему? — спросил Эрвин напряжённо. — Разве ты не заметил, как оно идеально подходит к твоим глазам? — бесцеремонно заявила Лукреция, с насмешкой глядя на него. — Я сразу подумала, что мне следует надеть именно его, когда разглядела твои глаза. — …Польщён, — сухо обронил Эрвин.       Они немного помолчали. Эрвин отошёл в ванную комнату, чтобы закончить сборы, и вдруг услышал её громкий голос. — Мне следует извиниться, не так ли? Это было наглостью с моей стороны… — Полагаю, да, — не желая лукавить, согласился Эрвин, — но я даже не обратил внимание. Кроме того, раз ты здесь, то поможешь мне с запонками. Сколько времени без руки, но это всё равно вызывает трудности.       Лукреция кивнула. Она уже хотела встать, но Эрвин жестом велел ей остаться в кресле и сам подошёл. Выпустил из кулака две маленькие запонки с квадратными чёрными камнями. Лукреция взяла вначале пустой рукав и аккуратно нацепила запонку, а затем коснулась его руки. — Это немного скучно, не так ли? Я — человек старой закалки, и мне нравится, когда все детали костюма соблюдены, — заметил Эрвин, смотря на неё сверху вниз. Её длинные чёрные ресницы были опущены, а на щеках горел искусственный румянец. — Тогда я ещё больше, — сказала Лукреция, слегка сжав его ладонь. — Я обожаю мужчин, что носят запонки. — Ты не считаешь это старомодным?       Щёлкнула крошечная застёжка. Лукреция одёрнула рукав сюртука, будто не желая отпускать его руку. — Я считаю это прелестным.       Она вскинула взгляд, и пару секунд они молча смотрели друг на друга. Тихо тикали настенные часы, за дверью туда-сюда ходили караульные и слуги, за окном бушевала гроза, бросая капли дождя в стекло. Эрвин очнулся первым и, сжав пальцы, отошёл. — Я обещал, кажется, тебе экскурсию. Но погода против. Поэтому… может, небольшая экскурсия по скучному кабинету советника королевы? — усмешка.       Лукреция кивнула. — С радостью.       Он распахнул дверь, пропуская её в другое помещение. Здесь из-за огромного окна было достаточно светло, даже несмотря на хмурое небо. Эрвин быстро зажёг освещение, и кабинет предстал перед гостьей во всём своём скромном великолепии. Длинный стол из красного дерева, парочка стульев, обитых тканью, шкаф с документами и книгами, тумбы, похожие на бочки, две цветка в крупных глиняных горшках.       Лукреция плавно прошлась вокруг, огибая стол, и вдруг замерла с улыбкой. Эрвин внимательно глянул на неё и сразу понял — она заметила фотокарточку на его рабочем месте.       Он приблизился, подходя к ней сзади. На столе среди бумаг и чернильниц стояла фотография, сделанная почти год назад. Эх, как долго Ханджи уговаривала их, как отчаянно искала мастера, что снимет быстро и не будет терзать их ожиданиями.       Фон — обычная бежевая стенка. Ханджи сидит на стуле, опустив ладони на бёдра. Чёрные брюки, белая рубашка. Ничего лишнего. Глаза, даже сквозь очки, даже на фотокарточке, горят её привычным огнём энтузиаста. Эрвин, почему-то в ещё офицерской форме (уже сам не помнил, отчего так), стоял слева, прямо глядя в объектив. Лицо напряжено. А справа стоял Леви. В чёрном пиджаке и с излюбленным платком на шее. И с таким видом, что вот-вот просто выйдет из кадра. У него даже лицо было такое, словно он просто стоял здесь, а вдруг притащили стул, установили фотоаппарат и начали щёлкать. — Это мои старые приятели, — пояснил Эрвин, — майор Ханджи и капрал Леви. — Какой он… — начала Лукреция, рассматривая Леви. — Да, капрал весьма угрюм. — …Лапочка. — Что? — моргнул Эрвин, переводя взгляд с круглого мрачного лица Леви на её улыбающееся. — На фотографии у твоего друга очень милое лицо, — сказала она, возвращая снимок на место. — Что ж, если ты так считаешь… Хорошо.       Ещё раз неторопливо обошла кабинет. Иногда останавливалась, смотрела что-то. Её, как заметил Эрвин, интересовали самые разные вещи: старая выцветшая карта на стене, раскрытая книга по военному делу, печать… — У тебя есть семья, Эрвин? Я вижу фотографию твоих друзей, но ни жены, ни детей. — Я одинок.       Не хотел, чтобы это прозвучало так. Так жалко и грустно. Но что есть, то есть. — Вы, наверное, очень близки, — она кивнула на снимок. — Они моя семья, — честно сказал Эрвин, понимая, что это не сантименты, а чистая правда. — Другой у меня нет. А вообще… — вздох, — есть ещё один портрет Ханджи, нарисованный. И он просто не влез на видное место.       Лукреция замерла и с непониманием уставилась на Эрвина. — Это как? — Ну, — он запустил пальцы в волосы, усмехаясь. — Майор познакомилась с художником, что предпочитал абстрактное искусство. Непонятно как, но они быстро поладили. И на прощание он написал её портрет во весь рост. — И насколько картина велика, что даже не влезла сюда? — изумилась Лукреция. — Во весь рост, — повторил Эрвин, с удовольствием наблюдая за тем, как удивление сменяется шоком, а затем на лице женщины появляется широкая улыбка. — Что ж, — выдохнула она, качнув головой. — Даже у меня такого нет. А где сейчас твоя подруга? — Где её только нет, — дёрнул плечом Эрвин. — Ханджи путешествует. Занимается изучением буквально всего. Очень цепкая и увлечённая натура. Недавно гостила, правда, но тут же сорвалась… — Погоди, — Лукреция закусила нижнюю губу. — Мы сейчас говорим о командоре Ханджи, не так ли? — Именно так. — Как я знаю, она была командором всего три месяца, а потом, во время боевой операции передала свои полномочия… — заметив, как мрачнеет Эрвин, Лукреция спешно замолчала. — Извини. Вероятно, это терзает какие-то твои старые раны. Мне не стоило…       Он промолчал. — У меня тоже есть сестра, — очень тихо сказала Лукреция, царапнув ноготком стекло портрета. — Настоящая сестра. — Старшая? — Нет, — качнула головой Лукреция. — На три года младше. Моя маленькая Риккарда. Хотя, — усмешка, — она уже далеко не ребёнок, но для меня она всегда будет малышкой. — Чем она занимается сейчас? Тоже играет в театре? — О, что ты! Риккарда ненавидит театр! — нахмурилась Лукреция. — Она у меня очень честная девочка и с детства не выносит всякие кривляния и обман… даже со сцены. У Риккарды золотые руки, и она мастерски делает глиняную посуду и разные горшочки. Если будете у меня дома в Марлии, то я обязательно вам покажу. — Буду счастлив.       Снова помолчали. Эрвин бросил взгляд на часы — семь вечера, им пора бы выдвигаться. — Ну а ты? — он спросил, распахивая двери. — Ты замужем? — Не находишь ли, что задавать этот вопрос уже поздно? — усмехнулась она. — Давай спишем это на то, что я — военный чурбан, — иронично произнёс Эрвин. — Или же… — Лукреция остановилась рядом с ним и, медленно подняв взгляд, осмотрела его лицо. — В твоих мыслях не было ничего такого.       Эрвин не ответил и кивнул ей в сторону коридора. — Пусть это останется для нашего следующего разговора, госпожа Лагоцкая, ужин ждёт. — Я носила кольцо, — она не шелохнулась и задумчиво коснулась безымянного пальца. — Это было четыре года назад, и всё закончилось ничем. — Вы его бросили? — Он сказал, что я сильно изменилась, и это очень сложно вынести. Понимаешь, я тогда разругалась со всей семьёй, чуть не бросила театр, едва не набросилась на журналиста… — Ты? — поразился Эрвин, изучая её миниатюрную фигурку. Но более его поразило, что ни пресса, ни полицаи об этом ни слова не написали. — Набросилась? — Я грозила сломать ему нос, — мрачно усмехнулась Лукреция. — Был очень трудный год, и в итоге меня хотели даже уволить из театра, но другие артисты выступили в мою поддержку. — Эрвин кивнул. Про это он читал. — Не знаю, это или что-то другое повлияло на меня, но я взяла себя в руки. А он — мой жених — так и не смог. Но я рада, что узнала о его надёжности раньше, чем сказала «да» у алтаря. Ох, Эрвин, пожалуйста, прости, что я так много говорю. Это беда всех артистов: мы обожаем внимание, свободные уши и себя. Но ты совершенно прав, — она подмигнула ему и кивнула на выход. — Для всех тем ещё наступит свой час, а нас пока ждёт ужин.