Стань моим идеалом

«Идём! Нам нужно убираться отсюда и как можно скорее». Джордж привык не задавать лишних вопросов. Вместо этого он млел от того, что Матео держал его за руку, и послушно давал себя увести, как собаку на поводке. Он, откинувшись на сидение, радовался, что едет без повязки. Смотрел, как Матео садится, как проворачивает ключ зажигания, дёргает рычаг коробки передач, жмёт на педаль сцепления. Он думал, какой Матео всё-таки замечательный. Тот наклонился к нему, чтобы пристегнуть, а затем пристегнулся сам. Он смотрел на повторяющийся пейзаж за тонированными стёклами, наслаждался ночной прохладой и думал, что ему невероятно повезло. Не всякому дано встретить человека, уготованного судьбой. Джордж крепко сжимал колено Матео и чувствовал умиротворение. Матео рядом. Матео с ним, и ему наплевать на Ангела. Матео неотрывно смотрел на дорогу, вжав педаль газа в пол. В конце-концов, думал Джордж, до Матео его жизнь была такой скучной! А с ним появились эмоции. Вполне вероятно, что тихий семейный быт, превратившийся в однообразную рутину, угнетал бы Джорджа не меньше прошлой работы. Это, наверно, даже хорошо, что в их отношениях присутствует элемент драмы. Это нормально. Так везде, куда ни глянь — в любом фильме. Джордж засыпал на сидении с улыбкой на лице. Теперь всё будет по-другому.

***

«Эй, Жоржи, — позвали его, нежно потрепав по щеке. — Просыпайся. Дела не ждут». Сонный Джордж нехотя разлепил веки. Матео открыл ему дверь, и холодный ночной ветер тут же забрался под рубашку. Джордж чуть не угодил в грязную лужу. Он оглянулся: они оказались в заброшенной промзоне. Кругом ветхие кирпичные здания, кусты и больше ни души. Только какой-то мусор, вроде железяк, кирпичей и балок, валяющихся тут и там. Стёкол в зданиях не было, в окнах — жуткая темнота. Посмотри на неё ещё пять минут, и кто-то обязательно посмотрит на тебя. Счастье не выглядит, как промзона. Что они тут забыли? Темнота кругом и над головой. По небу растеклась нефтяная лужа, затянувшая собой все звёзды. Стрекот цикад. Где-то рядом бешено залаяла собака. Позади сломанный шлагбаум. Они чужаки, и даже брошенный пропускной пункт их не удержал. Внутри одного из зданий тоже имелся пропускной пункт. Только в будке сидел не сторож в форме, а южанин в чёрной водолазке. С пистолетом наготове. «Чего вытаращился? — злобно зыркнул он на Джорджа. — И где ты был, сын черепахи? — мужчина посмотрел на Матео. — Как всегда! Тянешь до последнего». «Повежливее, Давид. Помни, с кем разговариваешь». Счастье не выглядит, как мужчина с пистолетом. Они благополучно миновали турникеты и стали петлять по обшарпанным коридорам, пока не добрались до массивной металлической двери с ручкой-рулём. Такие двери ставят либо в бункерах, либо в банковских хранилищах. Интересно, что за «сокровище» внутри. Дверь была приоткрыта — она вела в квадратный коридор с низким потолком. Сердце Джорджа забилось быстрее. Он впился в руку Матео, идущего рядом. Матео светил фонариком, но Джордж всё равно сомневался, что сможет дойти до конца, не сломав ногу повторно. Внутри был слышен какой-то гул. Гул голосов, перешёптывающихся и недовольных. Они пришли. Джордж понял это не потому, что увидел их конечную цель, а потому что Матео остановился. Кто-то покашлял. Кто-то покряхтел и с характерным шипением затушил сигарету. Глаза Джорджа привыкли к темноте, и он различил множество мужских фигур. Высоких, низких, с широкими плечами, узкими и толстыми талиями, в общем, самых разных. Джордж различил очертания туфель и армейских берц, кроссовок и мокасин. Джинсы, брюки свободного покроя, спортивные штаны. Он бы и дальше продолжил разглядывать окруживших его людей, ведь уже давно не видел их в таком количестве, но вскоре кто-то один включил фонарик-прожектор, а за ним повторили и все остальные и направили холодный свет прямо на него, ослепив. Так вот, каков свет в конце тоннеля? «Эй, Жоржи, — Матео заслонил свет собой, положив руки на плечи Джорджа. — Ты же помнишь, что обещал? Ты сказал, что сделаешь всё ради меня». Он отошёл. Мужчины последовали его примеру и расступились. Счастье не выглядит, как твой отец с кляпом во рту, привязанный к стулу. Кто-то ударил отца по лицу: «Подъём, жирдяй! Не пропусти семейное воссоединение». Тёмный футляр протянули Джорджу. «Что ж, Джордж… У нас очень странные отношения. Я никому не даю вторых шансов, но ты умудрился стать исключением. Понимаешь, насколько ты особенный?». А ведь это даже не шутка. «У тебя есть возможность доказать свою преданность». И даже не сон: он ущипнул себя, и ничего не произошло. «Только не делай глупостей, ладно? Ты умный человек. Я знаю, ты сделаешь правильный выбор». В футляре лежал револьвер. Прохладная гладкая ручка удобно легла в ладонь. Металлический корпус блестел, как глаз дьявола, подмигивающий ему в полумраке. «Патрон всего один». Джордж вспомнил острый гвоздь, укатившийся от него в подвале. Множество глаз уставилось на него. Каждый шаг, каждое его действие подвергалось оценке. Вот его сцена, вот его час. Джордж посмотрел на отца. В его мутных голубых глазах отразился тот же ужас, что и в глазах Ангела. На одутловатом лице были видны кровоподтёки. Джордж вспомнил слова первой няни: «Боже, откуда столько гематом, маленький? Ты же сутками сидишь дома!». Потом, когда Джордж к ней привязался и стал делиться секретами, её уволили. Джордж поднял курок. Он так крепко сжимал револьвер, что перестал чувствовать пальцы. «Не тяни, Жоржи», — чужие руки легли ему на плечи и стали разминать их. Отец замычал. Джордж вспомнил, как его запирали. В комнате. Чулане. Гардеробной. В зависимости от настроения. «Это ради нас». Джордж приставил дуло ко лбу отца. Казалось, ещё чуть-чуть и тот завизжит. Джордж вспомнил, как мимолётные прикосновения врачей, нянечек и учителей отзывались в нём страхом и одновременно томлением. Насколько он был одинок, настолько же и жаждал чужой ласки. «— Может, станешь моей мамой? Ты такая хорошая. — Ох. Прости, милый… твой папа будет против». Он постоянно звал маму, когда находился в тёмном чулане, но она не приходила, сколько бы он ни плакал. Мама, где ты? Мама, мне так плохо без тебя. Меня совсем некому защитить. Я никому не нужен, мамочка. «Ты хороший мальчик, Джордж. Просто не судьба». Джордж сжал зубы до одури и начал шумно втягивать носом воздух. Рука с револьвером затряслась. Руки, до этого лежавшие на его плечах, вдруг стали гладить его по лицу, перебирать волосы. Он почувствовал прикосновение тёплых губ к виску. Ощутил жаркое дыхание, опалившее его ухо. «Только представь, как хорошо нам будет вместе. Только вдвоём». Ты и я. Вместе. Раздался звук выстрела. Навсегда. Револьвер с грохотом упал на пол. Только счастье впереди. Последнее колыхание жизни утекло из полного тела вместе с кровью. Оно обмякло, а взгляд его голубых глаз остекленел. Оно больше не угрожало. Больше никто не будет указывать Джорджу, как ему жить. «Ты молодец, Жорж, — руки в перчатках тут же отвернули его лицо от отца. — Я горжусь тобой… Так горжусь. Ты не представляешь», — прошептал Матео. Счастье выглядит, как Матео, вжимающий лицо Джорджа в собственную рубашку. Как Матео, оставляющий невесомый поцелуй на белокурой макушке. Как Матео, приказывающий всем остальным убираться. «Ты такой сильный… Я не знаю человека сильнее тебя». Матео обхватил его руками. Крепко-крепко. Джордж знал: больше эти надёжные руки его не отпустят. Никогда. Джордж очерствел. Все его чувства будто обесточили, и потому не было ни радости, ни горя. «Поплачь. Выпусти всё, тебе станет легче». Анестезия для чувств. «Я знаю, о чём говорю. Доверься мне. Здесь больше никого». Только ты и я. Ладонь Матео гладила его по затылку, не прекращая. В какой-то момент Джордж ощутил, как начал хватать ртом воздух. Он поменял положение, чтобы упираться в грудь Матео щекой, а не носом. Наверняка, он выглядел просто ужасно: глаза-бездны превратились в щёлочки, веки покраснели, губы скривились. Он скорчился. Больно и приятно. Ничто не сравнится с этой болью, с этим чувством освобождения. Как будто целебное лезвие отсекло гниль, так прочно въевшуюся в его душу. Как будто треснул хрупкий фарфор. Треснул сладостным облегчением. Джордж задрожал, но не от рыданий. От трепета, наполнявшего каждую клеточку его тела желанием. Желанием угодить, желанием ловить каждый взгляд, каждое спасительное слово, каждое прикосновение. Боже, как же он жаждал вновь ощутить эти губы на себе ещё хоть раз. Как же хотел упасть, раствориться в чужих руках и больше никогда не появляться в обличии, хранящем всю грязь прошлого. Нет, он больше не Джордж. Он не знает этого человека. Но знает Матео, благодарность к которому переполняла его. — Спасибо… Спасибо, — шептал, не переставая, всхлипывающий Джордж и тёрся щекой об Матео. — Тише, — отвечал Матео, — не прерывайся. Наврядли Матео поймёт важность собственных слов и оценит их по достоинству. Но оно, в общем-то, и не важно. Главное, что это сделал Джордж. Матео — Бог. Хоть и, наверно, не знает об этом. Но об этом знает Джордж.