Стань моим идеалом

Джордж Блан погиб в автокатастрофе год назад. Жорж Дюбуа разглядывал картину. Он был одет в английский костюм белого цвета, на шее его красовался розовый галстук, а на груди — красная бутоньерка. — Что ты чувствуешь? — спросил он вполголоса, наклонившись к спутнику. На картине был изображён лев, только вместо гривы у него было пышное соцветие, а в пасти он сжимал гуманоида, похожего на человека. Соцветие имело ядовито-розовый цвет и жёлтую окантовку. Сморщенная пасть льва была измазана в крови, глаза его смотрели в душу: в них затаилась злая усмешка. Сюрреализм происходящего порождал эффект зловещей долины. — Отвращение, — ответил спутник, поморщившись. — Работа интересна задумкой, не спорю, но какое же грубое исполнение! Посмотри на эти крупные мазки. Где единство цвета, формы и композиции? Он снял полуперчатку, поправил кудрявую копну и осмотрелся. Это был Матео. Матео Рестре Савинни. Пахло кожей и дымом. Ремни безопасности опутывали тело, подобно ремням смирительной рубашки. Джордж кое-как справился с ними, чувствуя, что осколки стекла впиваются в руки. Но самое страшное предстояло впереди — выползти из салона через разбитое окно. Зажмурив глаза, из последних сил он подтягивал тело руками. Трава колола и резала ссадины не хуже стекла. — Уже жалею, что выбрал эту выставку, — проговорил Матео с горечью, глядя на экран смартфона. — В следующий раз пойдём на старого доброго Боттичелли. Когда Джордж вылез, он тут же перевернулся на спину и откинулся на холодную землю. Ему казалось, что он больше не встанет. Голова пульсировала, а боль хлестала по её задворкам, подобно разбушевавшемуся океану боли. Он попытался встать, но тут же закричал, ухватившись за ногу, и лёг обратно. — Пойду куплю кофе, — Матео удалился, стуча каблуками по кафелю. Мягкая трава обвила его. Он слышал её шелестящий шёпот, слышал уговоры, но не поддавался. Что-то мешало. Оно когтем вцепилось в стенку сердца, скребло там и зудело. Оно подталкивало, жгло и вынуждало шевелиться. Оно хотело знать. Из другого окна торчала рука. Матео удалился, а Жорж отошёл к противоположной картине. На огромном холсте был изображён обнажённый павлин. В прямом смысле: перьев у него не было, как и кожи. Только красное, сочащееся мясо, тёмные глаза и цветок, зажатый в клюве. Жоржу стало так некомфортно, что захотелось почесаться. Он завёл руку за голову и неосторожным движением выронил светлую бусину, упавшую на пол с характерным стуком. Ну вот, причёска испорчена. Матео будет недоволен. Джордж подполз к руке со скоростью мертвеца из ужастика, ползущего к аппетитной жертве. Испуганный и от того невероятно быстрый, он жаждал её жизни, бьющейся в венах. Он крепко ухватился за неё и сжал в своей ладони. Матео, очнись. Пожалуйста. Жорж цокнул: настроение безвозвратно испортилось. Он стал рассеянно водить глазами по павильону. Ну где там Матео? Джордж перебирал в голове имена всех Богов, молясь, чтобы Матео пришёл в сознание. Пульс у него был, это радовало, но если Матео впал в кому, это означало лишь смерть. Они умрут в этой яме. Или ещё хуже — их найдут, Матео заберут, а Джордж пропадёт. Беспомощный, ненужный, неважный. Как он будет снаружи? Что ему там делать и куда идти? Да и зачем, если он знает, что там небезопасно, и больше никто его не ждёт. Джордж прижимался к руке губами, тёрся об неё влажной щекой, размазывая кровь и грязь, и без конца шептал: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…». От скучного ожидания и тревожного выискивания Жоржа отвлекло что-то маленькое и крупное, налетевшее на него. — Упс! Pardon! — извинился высокий голос. Не такой голос, слыша который представляешь веснушчатую школьницу с её гаденькими косичками и яркими колготками. Такой, слыша который представляешь бойкую красотку, размер груди которой где-то между вторым и третьим. Жорж обернулся. Перед ним сидела кудрявая брюнетка. Она подбирала разметавшиеся по полу листки. Он, как истинный джентльмен, нагнулся, чтобы помочь. — Merci, — поблагодарила красавица на французском. Всё таки выставка проходила в Марселе. Матео не просыпался. Джордж не готов был ждать, а выход напрашивался сам. Крупный осколок стекла лёг в дрожащую руку, и Джордж закатал сначала рукав Матео, а потом свой. Нужно идти до конца. Смуглая девушка уставилась на него, смущённо хлопая ресницами. Платье на ней было обтягивающим и коротким. А ещё красным, как обильно смазанные помадой губы. Глядя на эти губы, Жорж вспомнил статью, в которой говорилось, что викторианским женщинам запрещалось пользоваться помадой, потому что в этом видели эротизм. Якобы ярко-красный отсылал к цвету половых губ. Пахла девушка ванилью и корицей. Жорж вспомнил ароматные булочки из местного буфета. Сделать надрез никак не получалось. Джордж подносил острый край, надавливал и, видя малейшую капельку крови, осекался. Он приказал себе собраться и попробовал снова. Сердце его ухнуло в пятки: рука Матео вцепилась в осколок. «Боже!.. Боже, Матео, ты жив!». Раздались кашель, хрипение и кряхтение. А затем последовало тусклое: «Благодари Дьявола». И Матео снова затих. Рука сжалась в кулак и стукнула по земле, раздались копошение и звук спила ремней. Затем, не без помощи Джорджа, Матео выполз. Он обессиленно рухнул на спину в тот же момент. Лоб его был мокрый и красный из-за разбитого виска, одна линза очков отсутствовала, а другая треснула. Так они и лежали, держась за руки и глядя в чёрную дыру над головами, пожирающую мерцающие огоньки чужих душ. Матео нарушил тишину усмешкой: «Видать, время ещё не пришло». А после захохотал, как полоумный. Жорж не намеревался копошиться в памяти, вспоминая уроки французского, поэтому отвернулся от красотки и уставился на картину. Красотка решила, что он нуждался в компании. Подобравшись к его плечу, она выждала момент и тихо спросила: — Как вам? Жорж ответил: — Концептуально. Не потому, что плохо владел французским. Недолго подумав, он добавил: — Но нет единства цвета, формы и композиции. Красотка понимающе помычала и замолкла. Жорж облегчённо выдохнул, но звук шкрябающей по бумаге ручки заставил насторожиться. — Да вы эксперт! — подметила она, усмехнувшись. Жорж уловил едкую иронию и сконфузился. — Только я о другом. Что вы чувствуете, глядя на картину? Этот вопрос поставил Жоржа в тупик. Он с трудом мог определить, нравится ли ему яичница на завтрак, а о таких сложных вещах и речи не шло. Когда он чувствовал хоть что-то, помимо головной боли? — Что? Совсем ничего? — девушка поджала губы. Что чувствует раздетый павлин, на которого постоянно пялятся? Жорж начал подозревать, что когда-то пережил подобный опыт, но мозг стремился заглушить неприятные воспоминания. Фотокарточки в нём выцвели и помутнели. — Я… — Жорж сглотнул вставший в горле ком. — Мне страшно. Слова сорвались с губ быстрее, чем он успел их осмыслить. — …Интересно, — подметила девушка. Было понятно, что такого ответа она, как и Жорж, совсем не ожидала, — И почему же вам страшно? — Не могу сказать, — отозвался Жорж блёклым голосом. — Просто страшно и всё. Разговор угас так же внезапно, как и завязался. Девушка ещё недолго постояла рядом, ковыряясь с планшеткой, а после оторвала кусочек бумаги и вручила его Жоржу. На бумаге был изображён портрет в профиль. — Как вас зовут? — поинтересовалась девушка, заглядывая ему в глаза. — Дюбуа, — ответил растерянный Жорж, разглядывая свой портрет, — Жорж Дюбуа. На губах девушки расцвела улыбка. — А меня — Жозефина Дебюсси! Приятно познакомиться, — сообщила она неожиданно громким голосом, резко ухватилась за его руку и как следует её потрясла. Шквал экспрессии тут же посыпался на Жоржа, заставив его растеряться ещё сильнее. Он не разобрал и половины галдежа Жозефины, и потому молча смотрел в точку на её переносице. Вселенская усталость навалилась на него в одночасье. «А ведь это моя выставка! Не знали? Да-да, это моя картина. Знаете, очень странные обстоятельства вынудили написать её…». Кончилось всё заверениями в том, что им с Жозефиной необходимо встретиться за чашкой кофе. Жорж даже не заметил, как, когда и для чего ему пихнули бумажку с номером телефона, эмейлом, инстаграммом и даже твиттером. Он ещё долго не мог оторвать от бумажки глаз, а когда сделал это, Жозефины не оказалось на месте. Она попрощалась с ним и растворилась без следа, будто её и не было. Так Жорж познакомился с Жозефиной Дебюсси — взбалмошной женщиной с вызывающими губами. Она въелась в его память красно-чёрной кляксой и оставила после себя тревожное предчувствие. «А вот и я. Скучал?». В руках Матео держал два пластиковых стаканчика. Жорж благодарно улыбнулся, быстрым движением спрятав бумажку в карман. Матео за словом в карман не лез. — Что за женщина? — он впился в Жоржа взглядом. — Да так. Интересовалась, где можно перекусить неподалёку, — ловко соврал Жорж. Воцарилось молчание. Матео очень долго смотрел Жоржу в глаза. Жорж, поддерживая зрительный контакт с Матео, поднёс стаканчик к губам и отпил, чтобы убрать вставший в горле ком. Он всем естеством пытался втянуть выступивший пот обратно. Даже почти не дышал, чтобы не казаться подозрительным. — Ладно, — наконец сказал Матео и отвёл взгляд, ответив Жоржу непринуждённой улыбкой. Жорж поперхнулся. Ярко-красное платье затерялось в серых буднях, отдалившись. Так отдаляется спасительный буёк от унесённого в открытое море. Жорж и Матео не задерживались на одном месте. Если они находились в Америке, то кочевали из штата в штат примерно каждые две недели. При этом отелям Матео не доверял. Там, где они бывали, у Савинни имелись либо свободная недвижимость, либо человек, готовый эту недвижимость предоставить. Жорж мечтал об осёдлой жизни, но Матео не понимал его претензий. Он объяснял, что дом — это там, где безопасно, а постоянные бега — способ эту безопасность поддерживать. Посему выходило, что дом Жоржа был и остаётся рядом с Матео, независимо от места проживания. Жорж не спорил. Он бы охотно согласился, если бы Матео находился рядом, а не продолжал исчезать «по работе», в детали которой Жорж до сих пор не был посвящён. — Может, возьмёшь меня с собой? — как-то поинтересовался Жорж, завязывая Матео галстук перед выходом. Он погладил его воротник пальцами, а после с жалостью посмотрел в глаза. — Нет, — осадил Матео, убрал его руки и повернулся к зеркалу, чтобы поправить галстук. Жоржу стало тоскливо и зябко. Он отвернулся и поёжился, обняв себя за плечи. — Я буду скучать, — сказал он тихо. Матео не ответил и только хлопнул дверью. Даже вернувшись, Матео не разглядел признаков обиды. Не обратил внимания, что Жорж не встретил его у двери, пропустил мимо ушей замечание о грязной обуви и с равнодушием принял нелестный комментарий о его стряпне. Жоржу начало казаться, что рядом с ним не Матео, а безжизненная мумия. Или он всегда таким был? Матео из воспоминаний делал всё, чтобы Жоржу было комфортно. Реальный Матео относился к нему, как к предмету мебели. Они стали мало времени проводить вместе. Но это не мешало Матео с прежней пылкостью подталкивать Жоржа к кровати. Однажды Жорж попытался выпутаться из объятий Матео. Он отстранился, прикрыв шею ладонью, чтобы защититься от навязчивых поцелуев. Жорж ожидал, что это отрезвит Матео и заставит забеспокоиться. Но подобный бунт не вызвал в нём ничего, кроме возмущения. Матео тут же подлетел, стряхнул его ладони и принялся впиваться в шею, добавляя к засосам следы от болезненных укусов. Той ночью Жорж спал на самом краю кровати, свернувшись в позе эмбриона, чтобы находиться от Матео как можно дальше. В какой-то момент он понял, что скучает по старым временам. Их разговоры стали бессмысленными и вскоре прекратились совсем. Они молча ели вдвоём, прощались только взглядами и здоровались ими же. Даже когда Матео присутствовал дома, Жорж выбирал самую дальнюю комнату и проводил в ней весь день. Он оправдывался тем, что не хотел мозолить уставшему Матео глаза. Чем ярче горит свеча, тем быстрее она тухнет. В какой-то момент Жорж понял, что перестал получать удовольствие от еды. Любимый суп-пюре превратился в вязкую жижу, кофе — в горькую бурду, а мягкие булочки в чёрствый, дурно пахнущий хлеб. Есть перехотелось совсем. Не то чтобы у Жоржа было много радостей помимо еды. Он нигде не работал. «Это небезопасно. Возьми мою кредитку», — говорил Матео. Когда Жорж сказал, что ему скучно и нечем заняться, Матео всучил ему планшет с уже оплаченными подписками на развлекательные сервисы. Жорж пичкал себя контентом денно и нощно, пока и это ему не опротивело. Трудно сказать, намеренно он утопил планшет или нет, но Матео всё равно купил новый. Жизнь теперь — безвкусная череда одинаковых дней. Когда Матео заметил, что Жорж превратился в вялую муху, он выбросил всё обезболивающее. Жорж отстаивал таблетки с рвением экоактивиста, заслонявшего собой дуб. Затем Матео посадил его в машину и выкинул в торговом центре, сказав, что домой без пакетов с брендовыми логотипами не примет. У Матео были странные представления о терапии. Так Жорж и очутился перед вешалками со скучающим видом. Он всё не мог решить, какой шарфик купить и какой костюм примерить: обычно этим занимался Матео. В какой-то момент Жорж понял, что ему стало плевать, и принялся нагребать всё без разбору. Её он заметил не сразу. Вернее, заметил, но краем глаза. Вот они, где-то на периферии, — красный платок и приталенное пальто. Но ему могло просто показаться. Мало ли, кто там петляет меж торговых рядов? Мир вокруг выцвел, но красный раздражал его рецепторы по-прежнему сильно. Он написал ей не сразу: всё чего-то боялся. Как будто его могли поймать за руку, а потом наказать, заперев в подвале. Ещё Жоржа одолевали сомнения. Вдруг ей не захочется с ним говорить? Или она его не узнает? Или вообще не увидит сообщения. Жорж не помнил, когда в последний раз общался с кем-то, кроме Матео. Вполне вероятно, что он разучился это делать. Он долистал её инстаграмм до конца, как и твиттер, а страничку в фейсбук изучил с тщательностью ФБРовца. В директ Жорж отправил одно единственное сообщение: «Ты помнишь меня?». И в тот же миг закрыл вкладку и больше к ней не возвращался. Профиль у него был пустым, аватарка отсутствовала, а в качестве никнейма стоял случайный набор букв. Было в ней что-то неестественное и от того притягательное. Иначе бы она не глазела на него из-под приспущенных очков, просунув лицо через вещи. Костюмы, жилеты, пальто и джинсы висели сплошной стеной, но она преспокойно раздвинула их, как шторы, и молча пялилась на него в упор. Тонкие брови, подведённые карандашом, взмыли вверх. Жорж стоял молча и неподвижно, будто памятник. Его одолевало дежавю. Она относилась к тому типу туристов, которые не любили созерцать статуи и предпочитали приключения. «Ты помнишь меня?». Помню. Тебя зовут Жозефина. Speak english, please. Ответ девушку огорошил. Она подобралась, посмотрела по сторонам, будто их разговор требовал интимной обстановки, и скрылась в вещах. Через минуту она уже стояла перед ним, вглядываясь в его корзину. «Прелестно! — по-английски она говорила с акцентом, сильно картавя, — А помнишь, кто я?». Жорж помнил, что Жозефина — художница из Франции, однако не догадывался, при каких обстоятельствах она могла оказаться так далеко от родины. Девушка сморщилась, вытащив двумя пальцами галстук в жёлтый горошик. «Зови меня Жожо». Разговор снова вышел коротким. Жозефина принялась копаться в вещах Жоржа, как енот, а Жорж смотрел на эту бесцеремонность с молчаливым недоумением. «Фи… ты же не собираешься это покупать?». Уже нет. На круглом личике нарисовалось одобрение. Жожо тут же подхватила его за руку и уволокла прочь, к примерочным. Она толкнула его внутрь, задёрнула шторку и со словами «скоро буду» испарилась. А материализовалась уже с кучей вешалок. Она быстро организовала из Жоржа модель, а из ковровых дорожек — платформу для дефиле. Жорж ещё много раз задавал себе вопрос, что происходит, но по-прежнему повиновался чужой воле. «Слишком ярко. Слишком облегает. О, в самый раз! Ну-ка, подойди ко мне». Он подошёл. Его покрутили, пощупали, шлёпнули по бедру и под довольный женский хохот отправили на кассу. Вышел из магазина он уже с красным платком на шее и новым комплектом тёмных очков. Жожо громко стучала каблучками по кафелю, держа Жоржа под локоть. «Ох уж эти мужчины… никакой инициативы! Всё самой». Жорж определил, что она имела в виду их несостоявшуюся «чашку кофе» и потому намеревалась закрыть гештальт. К тому моменту Жорж окончательно перестал сопротивляться. На смену вязкому безразличию пришёл интерес. Незаметный и чуть колышущийся — подуй и пропадёт. — Так… Какими судьбами? — спросил Жорж уже в кафе, когда молчание затянулось. Жозефина, что сидела напротив, подперев улыбающееся лицо руками, ожила. — Ой! Всё путешествую, Жоржик. Смотрю, куда картины можно пристроить. Она размешала латте пластиковой палочкой, и сердце из пены растворилось. Жорж увидел в тёмных глазах, обрамлённых густыми ресницами, своё отражение. «Томность» — вот слово, которое пришло ему на ум. — Здорово, что мы снова встретились, не правда ли? Жорж смотрел на мелкие кудри, рассыпавшиеся по её лицу, на красные ногти и крупные серьги и не мог понять одного. — Может, это судьба? Почему она, живая и яркая, зацепилась за него, тусклого и безжизненного? «Ты как?» — спросил Матео, когда Жорж сел на переднее сидение. После выхода из кафе он обнаружил сорок пропущенных. Теперь, когда у Жоржа появилось второе дыхание, это стало неважным. «Неплохо», — ответил Жорж, хлюпнув холодным кофе. Теперь, когда Жорж переступил черту, многое стало неважным. «Славно», — Матео смерил его хмурым взглядом и надавил на газ. Теперь у него появился смысл. Пускай и ненадолго, но всё равно. Он уходил из дома, как беглец. Когда Матео не было и с заранее заготовленным оправданием — вынести мусор, сдать одежду в химчистку, купить продуктов. Он ощущал на себе въедливый взгляд даже в одиночестве и потому не рисковал: чистил историю поиска, переписывался только за пределами комнат. Она слала ему котиков и уличные цветы, а ещё постоянно спрашивала, когда и где они снова встретятся. Он возвращался, как преступник. Чистил обувь, будто нигде не ходил, сразу отправлял одежду в стирку, тщательно отглаживал и складывал в шкаф. Затем мылся и забрызгивался одеколоном, чтобы скрыть следы женских духов. Матео ни о чём не подозревал. На миг Жоржу показалось, что теперь он может вздохнуть полной грудью, но что-то мешало. Что-то тяжёлое сдавливало её, кололо сердце и не давало спокойно спать. Матео не узнает, правда же?