Стань моим идеалом

Матео начал подозревать. «Ты избегаешь меня, Жорж», — сделал заявление он. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал Жорж, уткнувшийся в глазунью. На вечер у него была запланирована прогулка по набережной, на послезавтра — шоппинг, а на послепослезавтра — бейсбол. У каждого есть постыдное увлечение. — Надо же. Именно поэтому ты не спишь со мной в одной постели? Жорж вытер рот салфеткой, встал из-за стола и удалился. На Матео он по-прежнему не смотрел. Знал, что не выдержит его тяжёлого взгляда. Давно забытое чувство, неприятно копошащееся в груди, портило Жоржу абсолютно всё. Вор наслаждается добычей, маньяк — убийством. Он же был не в силах смаковать своё преступление. «Жорж, смотри!» — восторгалась Жозефина, указывая на рассыпающийся над домами фейерверк. Красные, жёлтые и зелёные вспышки проносились по чёрному небу и возвращались отражением в глазах. Она ловила момент, перевалившись за ограждение смотровой. А он думал о Матео. Их вот-вот застукают. — Нам нужно поговорить, Жорж. «Какое мороженое ты хочешь? О, придумала. Давай купим одно на двоих — восьмиэтажное. Так мы попробуем всё, что тут есть!», — она постучала в окно фургончика, придерживая шляпку рукой и совсем не переживая о юбке. Было ветрено. Юбку он придержал сам. Их застукают прямо сейчас: он видел джип за углом. — Тебе не кажется, что мы отдалились? «Ты такой милый, Жорж! Дай потреплю за щёчки!». — Жорж… Как ты можешь со мной так поступать?! Жорж проснулся в холодном поту. Глаза лихорадочно забегали, выискивая пути к отступлению. Только потом он понял, что задремал на веранде. Слова ещё долго бились о стенки черепной коробки и ввинчивались в уши, а сердце бешено стучало. Дома было тихо. Так тихо, что от скрипа половиц становилось неловко. Он старался не подавать признаков жизни и двигался в темноте наощупь. Нужно было пробраться в дальнюю комнату, миновав прихожую, гостиную и коридор. Всё бы ничего, но он застопорился ещё на гостиной. «Крадёшься, Жоржи?». Жорж ощутил дыхание, опаляющее затылок, и руки на талии. Темнота гостиной сменилась приглушённым светом. Ушей коснулась лёгкая джазовая мелодия. Ему точно крышка. — Знаешь, ты не должен меня винить, — тело стало резиновым и непослушным. Жоржа развернули, а его руки без проблем закинули себе на шею. Это конец. Матео выглядел непривычно. Бордовая рубашка в полосочку с короткими рукавами, расстёгнутая на две пуговицы, цепь на шее. Запах спрея для укладки и нового одеколона. Сандал, мускус и роза. Он никогда не открывал так много кожи. — Может, работа высосала из меня все соки. А может, мне просто не хватало эмоций, — Матео наклонил Жоржа в сторону. Жорж переставлял ноги интуитивно. — Ты же понимаешь меня. Мужчине нужен вызов. Если я и виноват, то не один. Жорж не понимал ни слова. — В любом случае, — Матео покружил Жоржа, — я знаю, как растопить лёд между нами. Его лицо было очень близко. Вот оно, такое родное. Оно живое и тёплое, на нём сияет нежная улыбка. Привычные очки куда-то подевались — между ним и серыми глазами больше не было преград. Взгляд Матео был томным и фосфорически блестел. Матео переместил руки на бёдра. Они мерно покачивались в такт музыке, как на волнах, а затем Матео коснулся щеки Жоржа. — Я же… — он провёл большим пальцем до его подбородка и мазнул по приоткрытым губам, игнорируя растерянность, сожаление и ужас, застывшие в глазах, — люблю… Тебя. За головой Матео снова желтеет диск. Большое солнце, чьи лучи простираются далеко-далеко. От них по телу перекатываются жаркие волны. От них лицо жжёт страшным стыдом, а холод в груди ощущается отчётливее. От них хочется сбросить кожу, бежать как можно дальше, забиться под камень и жалобно скулить. Матео любил его. Он покрывал его лицо россыпью мелких поцелуев так аккуратно, будто боялся, что Жорж рассыпется. — И ты можешь ничего не скрывать от меня. Сжимал в объятиях так, будто боялся, что Жорж убежит. — В этом нет нужды. Льнул к его шее так, будто давно в нём нуждался. — Ты же доверяешь мне? Только он способен утолить его жажду. Он один. А Жорж позарился на другую. Звуки поцелуев заполнили комнату. Он тварь. Он мерзостная, жалкая пакость, и нет ему прощения. Жорж с трудом выдавил из себя слова: — П… прости, — Жорж оглушён, — меня. Прости меня. Матео замер. Жорж слышал барабанную дробь, предвещающую конец: воспоминания судорожно проносились у него в голове, а на глаза набежали слёзы. Он потянулся к Матео в надежде, что сможет искупить вину. Он коснулся его губ не понимая, как мог предпочесть Матео кого-то другого. Матео тихо посмеялся. — Конечно. Я тебя прощаю, — Матео прижал Жоржа к себе. — У всех бывают недопонимания. Жорж выдохнул. Прохлада поднялась по венам, забралась под рёбра и осела приятной лёгкостью в груди. Он схватился рубашку Матео, готовясь счастливо обмякнуть в его руках. — Я рад, что ты проявил благоразумие. Матео целовал жадно, с каждым поцелуем напирая сильнее. — Ты бы всё равно от меня никуда не делся. Матео знал, что Жорж уже не оттолкнёт, и спокойно игрался с его пуговицами. — Я нужен тебе. Горячие губы касались ключиц и груди, а руки лихорадочно водили по телу. — Ты никогда не покинешь меня. Жорж знал, какой реакции ждал Матео. Он вцепился в его ремень, откинул голову и призывно простонал. Жорж любил, когда ему говорили, что любят, а Матео любил, когда ему говорили «да». Да, Матео. Продолжай, Матео. Ты лучший, Матео. Жорж знал, что усыпляет бдительность. Богу нужны последователи, а королю — слуги. Скажи, что я хороший. — У тебя есть кто-то, помимо меня? — спросил Жорж, разглядывая мутную воду. Он качнул рукой, и замок из пены обрушился. Скажи. — Что за глупости? Нет конечно, — Матео сидел напротив. Слипшиеся волосы лезли ему в лицо, а он даже не попытался их поправить. Только закинул ногу Жоржа себе на плечо. — А отец? — Он приёмный. И у нас скорее деловые отношения, — Матео начал перебирать его пальцы. — А друзья? — Ты хотел сказать «враги»? — распаренную, чуть розоватую пяточку пощекотали, — Я киллер, Жоржи. В моём мире дружбе нет места. Матео погладил его лодыжку, а после поцеловал. — Никому нельзя доверять, — поцелуй пришёлся в голень. — Ты доверяешь, теряешь бдительность, а потом получаешь нож в спину. Он поднимался выше, пока не добрался до коленки. Там он задержался, чтобы огладить внутреннюю сторону бедра. — Отношения делают слабее. Жорж замер. Выждав, он спросил тихим, неуверенным голосом: — А я? Матео оторвался от своего занятия и тоже замер, глядя в чужое лицо немигающими глазами. — А тебя я выбрал. Заполни меня собой. Матео смахнул с макушки Жоржа пену и ухватился за его подбородок. Стань моим. Жорж пересел ему на бёдра. Он оглаживал его плечи и смотрел в глаза, не отрываясь. Стань мной. «Только на меня!» — рычал Матео, стоило Жоржу только запрокинуть голову и зажмуриться. Ритмичные толчки выбивали из него весь воздух, вынуждали цепляться за Матео, чтобы не сорваться в пропасть. Мне очень хорошо с тобой. Лучше, чем с другими. «Может, нарисовать тебя, Жоржик? Как думаешь?», — спросила она. Он ничего не ответил и вскоре оказался сидящим на стуле без возможности пошевелиться. «У тебя очень выразительное лицо!». — Не двигайся. Я пытаюсь сохранить твоё божественное тело в вечности, — сказал Матео, ковыряясь с холстом. Жорж лежал обнажённым посреди винограда, персиков и бутылок с вином. Синяя простыня, лежащая поперёк тела, мало что закрывала. «Искусство — способ донести чувства. Образы — это посредники, Жоржик. Вот так и в жизни. Есть люди-посредники, которые поглощают чувства, а есть люди-генераторы. Что ты об этом думаешь?». — Может, сохранишь его в своей памяти? — Жорж откинул простыню и подвинулся, — Я знаю занятие, которое ты любишь больше живописи. Общение с Жозефиной было похоже на объятие. Она окутывала ласковыми словами, интересовалась состоянием. Она — сахарная вата. Такая же мягкая и сладкая. «Осторожно, тут ступенька! А это что? На руке». Ничто не уходило от её цепкого взгляда. «… Жоржик, почему?». Она переживала за него, а он был ей никем. От грусти в её глазах щемило сердце. «Ты не голоден? Не замёрз? Только скажи!». Однажды Жорж стащил с отцовского стола старенькую фотографию. Лица женщины, изображённой на ней, он уже не помнил, но точно знал — это его мама. Тёмноволосая, кудрявая и с тёплой улыбкой. Жозефина выглядела, как мама. «Этот продавец нагрубил тебе? Да как он смеет! Подожди, я сейчас выскажу ему всё, что думаю об их сервисе». Мама для всех нуждающихся. Жорж знал, что он как мужчина не оправдает её ожиданий. И ему не было совестно. Он губка для любви. Полюби его. Наполни. С Жозефиной было умопомрачительно. Когда она смеялась, он замирал, переживая старые чувства; когда волокла навстречу очередному приключению — предвкушал. И всё же, пора было заканчивать. Слишком рискованно. Кого ты любишь больше? Маму или папу? Раньше Жорж знал ответ. Она вышла на балкон с тонким эбонитовым мундштуком, который ей удалось урвать на барахолке. Бокал в её руке уже был полупустым. Жорж пить не стал. Говорить не хотелось. Она недолго постояла в проёме, посмотрев на него, и выкинула мундштук. Затем вытащила из-за уха тонкую сигарету, усевшись рядом. Ментол приятно щекотал ноздри. — Так больше не может продолжаться, — сказал Жорж, опустивший голову. Приключение на двадцать минут. — Ты о чём? — Жозефина подняла левую бровь. Роман на две недели. — О наших встречах. У меня уже есть любимый человек, прости. Шум машин мог разорвать перепонки: настолько выразительным было молчание. Она молча сверлила его взглядом, пока не рассмеялась. Смех был таким звонким и заливистым, что Жорж вздрогнул. И что смешного? Смахнув невидимые слезинки, Жозефина сказала: — Ты что, решил, что у нас были свидания? Жоржу захотелось провалиться сквозь землю. — Жоржик! Господи прости, да ты же мне как брат. Его даже не рассматривали в качестве варианта. — У меня кузен был раньше… Вылитый ты. Птенчик такой, кровь с молоком. Кожа почти просвечивает, а сам худенький. Но бойкий мальчонка был. Она стряхнула пепел сигареты и улыбка сползла с её губ, а румяное лицо лишилось красок. Жозефина уставилась в одну точку перед собой расфокусированным взглядом. — Жаль только, что утонул. Она сгорбилась, посерела и начала тлеть. Выжди ещё минуту — и ветер скорби мигом рассеет исчезающее тело в сумерках. — Мы вместе купались тогда. Жорж поспешил накинуть на неё пиджак. — Спасибо… Кхм. Всякий раз, как смотрю на тебя, вспоминаю его лицо. Пока Жозефина приходила в себя, Жорж пытался свыкнуться с новым пониманием ситуации. Получается, он не был виноват перед Матео. Они с Жожо не любовники, это он себя накрутил. Значит, можно вздохнуть спокойно. Так даже лучше. Он не рассматривал Жожо в качестве сестры, но теперь был уверен, что его чувства к ней были исключительно платоническими. — Так что за любимый человек? — оживилась Жозефина, ухмыльнулась и бросила на него заинтересованный взгляд. Она приготовилась потирать руки. — Его зовут Матео. Раздалось одобрительное «о-о-о». — Богатый? Красивый? А в постели как? — Жозефина придвинулась ближе. Её глаза заблестели. Так блестят глаза голодающего, когда перед ним ставят похлёбку. — Удовлетворительно… — ответил растерявшийся от такого напора Жорж. Жозефине страсть как захотелось посплетничать. — Ну конечно! Он же итальянец. Итальянец же? Жорж угукнул. — Может, познакомишь? — Ну… даже не знаю, — замялся Жорж и отклонился в сторону, чтобы не смотреть Жожо в глаза. — Да не боись! — она хлопнула его по плечу так, что он чуть не подпрыгнул, — Не уведу. Жозефина подмигнула. — Я же разведёнка. От своего-то козла ещё не отошла… Зачем мне новый? Жорж вспомнил козлиную бородку Матео и подавил смешок. Оказалось, сплетничать приятно. Жорж ощутил себя на своём месте, когда появилась возможность молча послушать. Вернулся домой он с приподнятым настроением. Дома не встретили горячим ужином и ласковым словом. Матео стоял прямо у порога. — Где ты был? — В руках Матео сжимал телефон. — Зачем я вообще купил тебе телефон, если ты не отвечаешь, Жорж. На дисплее показалось пятьдесят шесть неотвеченных. — Я- — Почему ты не предупредил? Ты понимаешь, как подрываешь нашу безопасность своей беспечностью? Матео был неумолим. — В тебя могут пустить пулю. Могут отравить. Похитить. Он наступал, как огромный, тяжеловесный комбайн, давя собой. — Я не нахожу себе места. Посмотри на меня. Видишь? Проплешина. На виске Матео действительно виднелось светлое место. — Я был с… — попытался оправдаться Жорж, но и тут его прервали. — С женщиной. Я в курсе. Матео не кричал, но от его холодного тона становилось жутко. Он выговаривал каждое слово громко и чётко. Паузы в его речи были подобны гвоздям, забиваемым в крышку гроба. — Я терпел твою игрушку, сцепив зубы. Но на это, — он ткнул в щёку Жоржа пальцем, — сил у меня уже нет. Внутри у Жоржа всё похолодело. Он вспомнил, что Жозефина поцеловала его на прощание. Ярко-красная помада. Викторианская женщина. Эротизм. — И что потом, Жоржи? Что вы собирались сделать потом? Дверь захлопнулась. — Скажи мне, Жорж. Скажи! Жоржа схватили за запястье и дёрнули. Его протащили через прихожую и гостиную, затолкнули в кабинет, а дверь заперли. Кажется, ты забыл про правила, Жорж. Всё, что было на столе, оказалось на полу. Не кусай руку с едой, Жорж. Матео судорожно расстёгивал пуговицы дрожащей рукой, почти вырывал их. Другой рукой он удерживал запястья Жоржа, но в этом не было необходимости. Жорж не мог пошевелиться. Ты ничему не научился, Жорж. Он — бабочка, пригвождённая булавками к ткани. Его хрупкие крылья трепещутся, но улететь не получится. Он слабый и беспомощный. Он должен быть наказан. Матео водил губами по его коже, пытаясь стереть следы от помады. Они были повсюду. Он с яростью менял их на синие пятна, но бешенство не проходило. Приторный запах чужих духов подливал масла в огонь. Жоржа кусали и царапали. Он слышал звук расстёгнутой ширинки. Чувствовал, как с него стаскивают штаны. Елозил животом по столу. Французы говорят, что оргазм — это маленькая смерть. Ему будет так же больно, когда он станет умирать по-настоящему? Он не чувствовал себя, когда всё закончилось. Только боль, жжение и липкость. Матео стоял спиной к нему. Он подтягивал ремень, застёгивал рубашку, поправлял воротничок. Он мог буднично отправиться на работу или пойти ужинать, будто ничего не произошло. Жорж на негнущихся ногах направился к выходу. Его остановили: «Подойди». Матео тяжело вздохнул, обернувшись. Он окинул Жоржа ничего не выражающим взглядом и с видом, полным усталости, положил ладони на его щёки. — Жорж, — Матео наклонил голову, и стал смотреть исподлобья. — всё, что я делаю, я делаю лишь потому, что люблю тебя. Ледяные глаза смотрели прямо в душу. Они размазали её остатки по оболочке, как жука, так что перечить не хотелось. Хотелось покрыться крупной дрожью и сгорбиться. — Ты меня понимаешь? — Прости, — выдавил ослабший Жорж блёклым голосом. Матео скривился. Он приблизил свой лоб ко лбу Жоржа и закрыл глаза. — Я очень, — он перешёл на шёпот. — Очень люблю тебя. Жоржу вдруг захотелось разорвать себя на кусочки. Закричать. Но вместо этого он выронил: «И я тебя». А когда Матео отошёл, попытался растянуть губы в улыбке, хоть и чувствовал, как сопротивлялась каждая лицевая мышца. Когда Жорж переставил ногу через порог, его снова остановили. — Можешь позвать эту свою… — Жозефину. — Жозефину, — Матео передразнил. Голос его снова стал твёрдым и хлёстким, как плеть. — к нам на ужин. Хочу узнать, чем она тебе приглянулась. — Она мне как сестра. — Мне всё равно. Позвони ей прямо сейчас и скажи, что она приглашена. Тем же вечером Матео сказал, что они скоро уедут, и Жоржу лучше начать собираться. Как обычно: только самое необходимое. Как обычно. Отчитывайся за каждый шаг и каждый чек. Все дела строго по расписанию. Знай своё место. У стен есть глаза и уши, и принадлежат они Матео. Как обычно. Повторяй мантру: «Я люблю тебя». Она спасёт от всех проблем. Как обычно. Новое обычно.