Компания

Геральт и Лютик сидели в дальнем углу шумной корчмы и ждали, когда им принесут выпить. Воздух, отягчённый крепким запахом прокисшего пива и наваристой похлёбки, был густ. Несвязный шум голосов время от времени перекрывался диким гоготом, стоило кому-нибудь из мужиков отпустить похабную шутку. Взаимные оскорбления то и дело набирали силу и перерастали в пьяную драку. Но особенное неудобство тем вечером доставляла корчмарше обыкновенная курица, и каждый раз когда женщина об неё спотыкалась, раздавалось визгливое: «А ну пшла с дороги, пернатая дрянь!» — Ты только взгляни, — Лютик с блаженством вздохнул, воздел руки в исполненном благоговения жесте, и впрямь радуясь творящемуся вокруг бедламу, и хлопнул себя по ляжкам: — …цивилизация. — Ну и что ты тут зовёшь цивилизацией, — проворчал Геральт, и голос его, глубокий и хриплый, прозвучал настолько ровно и монотонно, что Лютик не смог понять, был это вопрос или всё-таки утверждение. — Ну, я склоняюсь к мысли, что мы с тобой сделали значительный шаг вперёд из болота. — Болото мне нравилось, — так же ровно отозвался Геральт. Это вполне могло оказаться правдой, но сами слова, исполненные детской обиды и произнесённые с полнейшей невозмутимостью, прозвучали забавно. — Ну, ну, ворчун, не надо так, — шутливо отчитал его Лютик. Он энергично взмахнул руками, и голос его расцвёл оттенками напыщенными и восторженными: — Вечер едва начался, а он уже пленяет нас обещаниями восхитительных, залитых лунным светом удовольствий: песен, танцев и — самых заманчивых из всех — наслаждений короткими, но страстными любовными похождениями, — он отвлёкся, когда к их столу шагнула встрёпанная корчмарша. — К слову о них… Геральт вздохнул. Пять минут — и уже влюблён. Дуралей. Корчмарша бухнула на дубовый стол две кружки — с такой силой, что Лютик подпрыгнул на месте, и от неожиданности, и от выплеснувшегося на любимые штаны пива. И хотя он постарался скрыть, что может быть расстроен порчей дорогой ткани, Геральт заметил, как он аккуратно потёр её пальцем. — Гм. Благодарю, милсдарыня, и позвольте мне сказать, какое счастье этой ветреной, морозной ночью наслаждаться вашей чудесной компанией… Ну, началось. Наблюдать за тем, как Лютик приступает к ритуалу флирта, было всё равно что смотреть, как кто-то стоит под окном, на самом краю которого балансирует ночная ваза: ты точно знаешь, чем всё закончится, и хотя можешь вмешаться и даже успеешь предупредить об опасности, вместо этого с болезненным любопытством следишь, как у тебя на глазах разворачивается во всех смыслах дерьмовая история. — Ваши волосы точно золотые нити, — продолжал разливаться соловьём Лютик, — ваши глаза искрятся и мерцают подобно сапфирам на бесконечной глади… — а вот с чем можно было сравнить слегка неровную, желтоватую кожу корчмарши, в голову никак не шло. — …толчёной картошки? И закончилось. Геральт прикрыл глаза и сокрушённо покачал головой. — Но отличной толчёной картошки, — быстро добавил Лютик, — знаете, такой, как у мамы. Ну, не у моей мамы, она никогда не готовила, но ваша-то мама наверняка готовит. Я вовсе не намекаю, что вы не в состоянии позволить себе прислугу… хотя в этом нет ничего постыдного. Я всего лишь… Корчмарша глянула на Лютика со смесью недоумения и брезгливости, развернулась и, недовольно цыкнув, быстро зашагала прочь. Геральт счёл это забавным, Лютик — нет. Не на такую реакцию он надеялся, но, увы, она была ему знакома. — Что ж, — начал он, глядя корчмарше вслед, — это любовное похождение без сомнения было коротким. — И таким страстным, как я и ожидал, — Геральт приподнял бровь, и хотя тон его голоса совершенно не переменился, Лютик заметил, что в жёлтых глазах блеснул весёлый огонёк, а губы дрогнули в самодовольной насмешливой улыбке. — Хм. Я смотрю, ты опять проделываешь ртом эту странную штуку, — Лютик надул щёки и выпятил грудь, — ну знаешь, когда уголки губ ползут вверх. Хм… улыбка, кажется, так это называется, но улыбка злая. — Наверное, в зубах что-то застряло, — заметил Геральт и улыбнулся ещё шире, глядя, как искренне оскорбился Лютик. Видеть Геральта в весёлом расположении духа было радостью столь редкой, что Лютик милостиво спустил ему насмешку, отхлебнул пива и, покрутив кружку в ладонях, спросил как будто бы невзначай: — А ты? Надеешься… на компанию этим вечером? — Даже если и надеюсь, то я за неё заплачу. Глаза Лютика забегали, и он наклонился ближе, понизил голос: — Ты знаешь, едва мы сюда пришли, в твою сторону посмотрела каждая из присутствующих здесь женщин. Безусловно, кто-то из них просто испугался твоей каменной рожи, но остальные явно полны живейшего интереса. Тебе не придётся платить, чтобы разделить с кем-то постель. Обсуждать это Геральту не хотелось, но лучше раз и навсегда закрыть вопрос, чем потом возвращаться к нему снова и снова. — У шлюх нет ожиданий, в отличие от женщин, которые за близость денег не берут. Поэтому последних лучше избегать. — Какая прелесть. — Тебе стоит над этим подумать. Упасёт от стыда. Не то чтобы Лютик никогда подобным не баловался — совсем наоборот, но в делах альковных особую привлекательность для него имел предшествовавший им флирт. Завязавшаяся беседа, вспыхнувший и нарастающий интерес, неуверенность — «согласится или не согласится». Если Геральта вполне устраивало обменивать деньги на близость, то Лютику нравилось считать себя романтиком, и он предпочитал пробуждать желание своей персоной, а не толщиной кошелька, что даже к лучшему, потому что сегодня вечером тот был худ и лёгок. — Мне это не понадобится. Я намерен покорить сердце каждой девы в этой корчме и всего за пять минут времени… или десять, или… пожалуй, не буду ограничивать себя слишком строго, скажу лишь, что произойдёт это быстро, единовременно и с захватывающим дух великолепием, — он подождал, когда Геральт спросит, как он намерен всего этого добиться, но тот молчал. — Говоришь, как я это сделаю? Я рад, что ты спросил. Ах, всего лишь чародейной силой… — он выдержал драматичную паузу и закончил: — …музыки, — игриво пошевелил пальцами, погладил футляр лютни и поднял в свою честь кружку с пивом, подержал её на весу, но ответной реакции не получил. — Нет? Без шансов? Геральт знал, что тот скажет, заранее, потому и спрашивать нужды не было: Лютик всегда считал, что песни достаточно, чтобы найти, с кем разделить ложе (даже если это песня о плотнике с распухшим яичком). В редких случаях Лютику везло, но это было скорее результатом игры случая, чем его игры на лютне. Несмотря на сомнительные музыкальные таланты, сам он вызывал живой интерес у знати, особенно у дам зрелых, которых явно пленял его юношеский интерес, забавляли экстравагантные манеры и которым изрядно надоели их скучные мужья. Однако завсегдатаи таких корчем, как эта, были чересчур здравомыслящи для его флирта и слишком тупы для его остроумия, и хотя Лютика можно было счесть привлекательным, несмотря на некоторую придурковатость, он всё равно был слишком уж щеголеватым, чтобы здесь им хоть кто-то прельстился. По крайней мере, среди женщин. Не раз и не два Геральт замечал в толпе какого-нибудь мужчину, глазевшего на Лютика и явно оценивавшего и его обтягивающую, пошитую на заказ одежду, и уложенные в поэтический беспорядок волосы, и в некотором смысле очаровательную улыбку. Сомнений не было, Лютика подобное внимание радовало, он бесстыдно заигрывал со всем, что двигалось и дышало, но имел ли он больший успех у мужчин, Геральт не знал. Как бы то ни было, но нынче вечером у Лютика была цель, и чем бы его охота за страстными любовными похождениями ни закончилась, Геральт решил, что каплю поддержки проявить можно. Он глубоко вдохнул носом, сжал губы в тонкую линию и приподнял свою кружку на жалкий волосок над столом, но Лютик, казалось, был безмерно рад и такому скромнейшему в своём проявлении жесту — он разулыбался как дурак, опустил свою кружку и легонько стукнул ею о кружку Геральта.

***

За пивом и беседой минул час. Впрочем, назвать это беседой не у каждого бы язык повернулся: говорил по большей части Лютик, а Геральт иногда бросал едкие комментарии и суховато шутил, но оно всё равно того стоило. Наконец Лютик вынул лютню из чехла и принялся настраивать струны, время от времени прерываясь, чтобы распеться и прополоскать горло пивом. — Что ж, пора мне осветить эти серые стены своим ослепительным сиянием. — А мне пора идти, — заявил Геральт, поднимаясь из-за стола, и похлопал Лютика по плечу. Жест был неожиданным, и Лютик непременно был бы им тронут, если бы Геральт не вложил в него столько сочувствия и скептицизма. «Ну, удачи тебе сегодня вечером», — говорил этот жест. К тому же Лютик втайне надеялся, что Геральт останется посмотреть его выступление, услышит новые посвященные ему песни и благодаря силе искусства заново переживёт их совместные приключения (не беда, что Лютик слегка подправил их и дополнил деталями — исключительно на потеху публике). О том, что он втайне жаждал ещё и одобрения и похвалы, упоминать не хотелось — слишком капризно и навязчиво это звучало. Поэтому в слабой попытке соблазнить Геральта остаться Лютик крикнул ему вслед: — Ты пропустишь балладу о трёхногом козле! — но Геральт уже решительно пробирался через расступавшуюся толпу к лестнице, которая вела наверх, в сдававшиеся в наём комнаты. В глубине души Лютику было любопытно узнать, собирается ли Геральт и впрямь заплатить этим вечером за интимную компанию. Он и не думал его осуждать — какое ему дело, на что Геральт тратит заработанное и как удовлетворяет свои потребности, но невозможно было не гадать, каким ведьмак был любовником, как вёл себя с женщинами. Был ли он торопливым и грубым или спокойным и чувственным? Доставлял ли он удовольствие своим партнёрам прежде, чем кончить самому, или стремился поскорее опустошить яйца? Может быть, за отведённый час он трахал их несколько раз, потому что был ненасытным зверем… или потому что не любил попусту тратить деньги. Лютик был уверен, что манеры Геральта в постели оставляли желать лучшего, но какое это имеет значение, когда ты на рожу не урод, имеешь хер, как у коня, и набитый серебром кошель. Из этого, пожалуй, выйдет песня. В постель мазелек Волк ведёт и серебром им платит. Мазельки рады серебру — на хлеб и масло хватит. Вам недовольных не найти — все знают: наш ведьмак Припрятал у себя в штанах, как у коня… Хм, нужно доработать. Если уж говорить начистоту, ему проще было посмеяться над этим — всё лучше, чем слушать настойчивый голосок, зудящий где-то на задворках сознания. Бесспорно, он находил Геральта привлекательным: выразительные черты лица и крепкое тело делали его не только уникальным, но и красивым мужчиной, хотя его очарование заключалось не в этом. Несмотря на угрюмость, Геральт обладал хорошим чувством юмора; несмотря на нескончаемые жалобы на присутствие Лютика в его жизни, он спасал его от неминуемой гибели столько раз, что пальцев сосчитать не хватит; а ещё, несмотря на то, что Геральт делал вид, будто ему дела нет до людских бед и страданий, он всякий раз приходил им на помощь. Доброе сердце, чего греха таить. К несчастью, толку от этих глубоких познаний и восхищения положительными качествами ведьмака было мало — Геральт, казалось, о неподдельном интересе Лютика к своей персоне и ведать не ведал. В некотором смысле так было даже проще: Лютику не приходилось сомневаться в себе каждый раз, когда они случайно соприкасались, или когда он латал Геральта после боя, или помогал ему мыться, или втирал ромашку в его круглый упругий зад…

***

Запалив от огня в камине свечку и пристроив её на шаткий прикроватный столик, Геральт начал раздеваться. Сегодняшняя охота его измотала, но Лютику это было невдомёк; он-то провёл весь бой сидя на пне у кромки воды, ел виноград да время от времени покрикивал: «Целься в голову!» и «Ох ты ж! Синячище выйдет будь здоров, тут никакая мазь не поможет, старина!». Для него охота была всего лишь развлечением. Но что раздражало ещё сильнее, так это наглость, которой Лютику хватило, чтобы написать песню о том, как он советами и поддержкой помог ведьмаку одержать в бою верх. Геральт забрался в постель и накрылся простынёй. По правде говоря, он так устал, что у него и в мыслях не было тащиться в местный бордель. Он и сам удивился, когда на вопрос, надеется ли он на компанию этим вечером, вместо короткого «нет» пустился в объяснения. Как будто ему было важно дать Лютику понять, что он может, если захочет. Как будто ему было дело до того, что Лютик о нём подумает. Если причиной тому была гордость, то вывод напрашивался неутешительный. Он прислушался к хорошо различимому в тишине комнаты бренчанию лютни и фальшивому, грубоватому баритону толпы, не способному перекрыть чистый сильный тенор Лютика. Мелодию он узнал почти сразу: «Чеканная монета», и с тихим стоном провёл ладонью по лицу. Чёртова песня. Причина его нелюбви таилась не в том, что он слышал эту песню уже сотню раз, и даже не в том, что люди, завидев его на улице, принимались её орать, а в том, что в ней рассказывалось о ведьмаке, всегда готовом помочь. Благодаря песне заказов, а, стало быть, и возможности заработать у него, конечно, прибавилось, вот только обращались к нему всё чаще те, кто не мог позволить себе оплатить хотя бы десятую долю его работы, но надеялся, что, раз уж он «людям товарищ», то согласится помочь. И Геральт, вопреки здравому смыслу, соглашался, а в награду получал только кучу неприятностей, которых мог бы избежать, если бы не этот чёртов бард… У его досады, конечно, был предел: в конце концов эта «чёртова песня» заставила простой люд взглянуть на него без враждебности, а этот «чёртов бард» латал его раны, следил за порядком в его вещах и в голове и, намеренно или случайно, заставлял улыбаться. Геральт даже начал подозревать, что немного привязался к этому свинтусу.

***

Несмотря на то, что слушатели приняли его с теплом и энтузиазмом, замысел Лютика не возымел того успеха, на который он так надеялся. Мало того, что началась грандиозная драка, и из-за воплей и грохота падающей мебели ему пришлось прервать выступление, так ещё и скоротать остаток ночи было не с кем. Он перекинулся парой слов с миленькой рыжей девицей, но очень быстро откланялся, заметив, с какой злобой смотрит на него с другого конца корчмы здоровенный детина. Явно не муж, скорее, ревнивый воздыхатель, что ещё хуже. Другой на его месте, может, и пренебрёг бы правилами элементарной безопасности или поискал свободную девицу, но Лютик решил не рисковать ни здоровьем (у детины дружки были ему под стать), ни самолюбием и отправился на боковую. Однако, проходя мимо двери Геральта, он остановился. Комната, скорее всего, была пуста, а её обитатель наверняка удовлетворял сейчас где-нибудь свою похоть, но не утолить любопытство, заглянув внутрь, было выше его сил. Лютик повернул ржавую дверную ручку — медленно, чтобы та не заскрипела, — приоткрыл на палец дверь и в тусклом оранжевом свете очага увидел Геральта. Тот крепко спал, едва прикрытый простынёй, растянувшись на кровати во весь рост. Широкая, густо покрытая волосом грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию, белые волосы разметались по подушке. Для воплощения опасности и людских страхов он выглядел довольно безобидно, даже мило, и настолько завораживающе, что уходить не хотелось. Лютик прошмыгнул внутрь, тихонько притворил дверь, осторожно поставил лютню на пол и медленно переступил с половицы на половицу. — Ты совершенно не способен красться незаметно, Лютик, — раздался вдруг рокочущий голос. Лютик замер, не до конца опустив ногу, но потом расслабился. На самом деле он был готов к тому, что его невероятно бдительный спутник — способный расслышать, как за пять вёрст отсюда старая псина пускает ветры, — сразу поймёт, что в его комнате кто-то шарится. Каким-то своим ведьмачьим чутьём, может быть, по одному лишь звуку шагов, Геральт понял, что в комнату пробрался Лютик, а не гнусный злодей, и потому, как ни в чём не бывало, продолжал лежать с закрытыми глазами. — Красться? Зачем мне красться? Нет, нет, я не крался, я просто… пробирался тайком… стараясь остаться незамеченным. — То есть крался, — заключил Геральт, но глаз так и не открыл. — Хорошо, хорошо, — Лютик поднял руки, признавая поражение. — Виновен. Я лишь хотел посмотреть, спишь ты или нет. Мне скучно, и я не желаю страдать в одиночестве. В любой другой день Геральт остался бы чертовски недоволен, что его разбудили лишь для того, чтобы излить ему жалобы, но, по правде говоря, он не спал уже с того момента, как услышал знакомые шаги на лестнице. Можно было, конечно, притвориться спящим, но слушать, как Лютик с ужасающим грохотом пытается остаться незамеченным, было невмоготу. — Неужто ты пресытился и пивом, и женщинами? — ему правда было немного интересно, успел ли Лютик напиться и потрахаться. — На пиво у меня деньги кончились, а женщины… — Лютик помолчал, — …не впечатлились моим выступлением. — Поверить не могу. — Именно! Я о том же подумал! Как же я рад, что хоть кто-то здесь рассуждает… погоди-ка, ты что, смеёшься надо мной? — Ну разумеется. Лютик оскорблённо фыркнул, но всё-таки подошёл и присел на край кровати. — Как бы там ни было, но сегодня я не в ладах с этим жестоким миром, Геральт. Я беден и одинок, — повисла драматичная пауза. Лютик ждал ответа, сочувствия, но не дождался ни того, ни другого. — Ну? Геральт нахмурился и наконец приподнял голову с подушки. — Что? Ты почти каждый вечер беден и одинок. Лютик задумался. — Хм, и то правда, — согласился он, но тут же повеселел: — Хотя сегодня вечером я не так уж и одинок. Сегодня вечером я имею счастье наслаждаться твоей чудесной компанией. Где-то Геральт это уже слышал. Ему стало интересно, не пытается ли Лютик приударить за ним, как за хозяйкой корчмы. — Хм. Моя кожа похожа на картофельное пюре? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. — Ха-ха-ха. Очень смешно. Согласен, не лучшая из моих метафор… — у Лютика широко распахнулись глаза, когда он вдруг понял намёк. — Геральт из Ривии, ты что же, хочешь сказать, что я с тобой заигрываю? — А ты заигрываешь? — прямо спросил Геральт. На несколько мгновений Лютик лишился дара речи. Он ожидал насмешки, но никак не честного, прямого вопроса, и запоздало, преувеличенно весело рассмеялся. — Пф. Конечно же, нет, — он фыркнул, словно сама мысль показалась ему нелепой, но Геральт продолжал смотреть на него с непроницаемым выражением лица. — Я хотел сказать, с чего бы мне… Не то чтобы я не… К тому же с тобой… То есть… что я хочу сказать… Наблюдать, как Лютик путается в словах, всегда доставляло Геральту удовольствие, и этот раз не стал исключением — в каком-то смысле это даже было очаровательно. Насладившись его мучениями, Геральт чуть приподнял над постелью руку, давая понять, что не хотел обидеть, и прося замолчать. Когда необходимость продолжать дискуссию отпала, Лютик должен был испытать облегчение, но оставить поднятый вопрос без внимания не смог: — А если бы я всё-таки с тобой заигрывал — чисто гипотетически, разумеется, — быстро добавил он, чтобы сохранить достоинство, — как бы ты… — он лениво потянул простынь пальцами, — как бы ты к этому отнёсся? — Решил бы, что пополнил несчастные ряды большинства. — Эй! Я не настолько плох, — запротестовал Лютик, а потом задумался. — Правда же? — Правда, ты не так уж и плох, — Геральт растянул губы в улыбке, которую с большой натяжкой можно было назвать ласковой. Осмелев, Лютик осторожно вытянул руку и опустил её на голую лодыжку, внутренне приготовившись к сердитой отповеди… но Геральт даже не вздрогнул. Вдохновлённый таким успехом, Лютик начал скромно поглаживать его большим пальцем, с нарочитым вниманием следя за осторожными движениями — лишь бы не встретиться с Геральтом взглядом. — Достаточно хорош, чтобы искать моего общества и желать со мной близости? — спросил он как можно небрежнее. Для приятного времяпровождения Геральт редко выбирал мужчин. Но сейчас, глядя на Лютика — на его небесно-голубые штаны с высокой талией, плотно обтянувшие разведённые бёдра, на белую рубашку с оборками, расстёгнутую на несколько пуговиц и открывающую мягкие волосы на груди, на дрожащую тень ресниц на порозовевших щеках, — он понимал, что находит его соблазнительным, и это открытие поразило его не так сильно, как можно было ожидать. — Ну, ты всё равно меня разбудил, — пожал он плечами, — уж потрудись, чтобы это было не напрасно. Палец на его лодыжке замер. Лютик мысленно улыбнулся: в этом был весь Геральт — соглашаться на что-то важное под предлогом мелкой личной выгоды, да ещё так нарочито небрежно. Хотя какая разница, согласие есть согласие, как бы оно ни было высказано. Он медленно провёл ладонью по скульптурно вылепленной икре, стиснул крепкие мышцы — просто потому, что мог, просто потому, что, в отличие от изящных женских ножек, мужские могли выдержать немного грубой силы. Под коленом он погладил нежнее, вдавил пальцы в чувствительную кожу, мягко нажал на выступающую вену. Чем выше скользила его рука, тем жарче становилось тело Геральта, словно под край льняной простыни, прикрывавшей его до середины бедра, вела тёплая дорожка. Лютик замер и поднял на Геральта взгляд. Выражение лица у него было спокойное, но потемневшие золотистые глаза, казалось, заинтригованно следили за движениями руки. Приняв это за намёк продолжать, Лютик сунул пальцы под простыню. Рука скрылась в складках ткани, и смотреть Геральту теперь было не на что. Он встретился с Лютиком взглядом, чувствуя, как тёплая ладонь поглаживает внутреннюю сторону бедра. Эти руки были хорошо ему знакомы, и каждый раз, когда Лютик тянул его за собой, схватив за запястье, радостно похлопывал по спине, смывал грязь с его кожи или суетливо перевязывал, Геральт узнавал их немного лучше. Но никогда ещё прикосновения Лютика не были чувственными, Геральт даже не знал, что Лютик на них способен. Видеть его с этой стороны было в новинку… и неожиданно возбуждало. Лютик с радостью отметил, что простыня на Геральте топорщится не меньше, чем у него штаны. Он подозревал, что тот привык к нетерпеливым рукам, быстро хватавшим его за хер, и потому медленно скользил рукой по внутренней стороне его бедра, пока не коснулся влажной, горячей и очень крупной мошонки. Он осторожно подхватил одно яичко, покатал в ладони. Геральт приоткрыл рот и резко вдохнул. Не особо бурная реакция, но она доставила Лютику удовольствие. Осмелев, он зажал тонкую морщинистую кожу двумя пальцами, оттянул вниз, отпустил, и яички в мошонке слегка подпрыгнули. Повторил ещё раз. Тихий стон заклокотал у Геральта в горле, и Лютик удовлетворённо заключил, что тому очень нравится, когда ему ласкают яйца. Сведения полезные, но удивления не вызвавшие. Какие бы женщины ни нравились Геральту, редко кто из них (включая шлюх) знал, что делать с мужскими яйцами — для этого нужно было иметь пару собственных, и никогда в жизни Лютик ещё так не радовался, что у него они были. Наигравшись с ними, он решил, что хер Геральта слишком долго остаётся без внимания. Он поднял руку, чтобы ухватиться за основание… и нахмурился. Геральт нахмурился в ответ. Лютик едва мог сомкнуть пальцы. Он нередко видел Геральта обнажённым и искренне полагал, что с притоком крови его хер не особо меняется в размерах, но как же глубоко он ошибался. Потрясённый внезапным открытием, он откинул свободной рукой простыню… и уставился на представшие перед ним неправдоподобные объёмы, масштабы и пределы. Он сглотнул. — Вот ведь жуть какая. — Спасибо за столь прямолинейную оценку моего хера, Лютик, — сухо проворчал Геральт. — Это был комплимент вообще-то. Он у тебя невероятно… выдающийся. Такая здоровенная злющая колбаса. Геральт удивлённо выгнул бровь. Наклонив для лучшего обзора голову, Лютик заворожённо рассматривал его хер, дивясь не только размеру, но и форме, и цвету: прямой как стрела, толстый от густых волос у основания до набухшей головки и казавшийся в тусклом свете малиновым. Он провёл по гладкой упругой нижней стороне, очертил пальцем толстую ветвящуюся до самого кончика вену, поймал обильно выступившие на головке капли и облизал палец. Сделал он это больше из любопытства и был несказанно удивлён сильному привкусу трав. Интересный побочный эффект у всех этих ведьмачьих снадобий. — Как думаешь, если я проглочу твоё семя, у меня появятся какие-нибудь способности? Любопытство было искренним. Геральт, судя по выражению лица, находил столь неуместные размышления одновременно странными и смешными. — Нет. Но попробовать можешь. Лютик не знал, было ли это соблазнительным приглашением или тонким намёком приниматься наконец за дело, но, что было важнее, оно на него подействовало: крепко схватив основание хера, он облизнул губы, с недвусмысленным намёком выгнул брови и наконец, наклонившись, накрыл ртом головку и небрежно пососал, как петушка на палочке. Вырвавшийся у Геральта звук означал нечто среднее между удовольствием и удивлением, и Лютик остался невероятно доволен тем, что сумел его вызвать. Подтвердив всю серьёзность своих намерений, он, причмокнув, выпустил хер изо рта, подтянулся на кровати, закинул на неё ногу в сапоге и, опершись на локоть, устроился удобнее. Наклонившись, Лютик провёл языком под головкой, прошёлся по выступающему венчику, а после, раз уж никто не возражал против его игривости, толкнулся языком в отверстие на кончике. Он почувствовал, как Геральт ещё шире раскинул под ним ноги, и, посчитав это знаком нетерпения, снова обхватил его хер губами. Он задал довольно бойкий ритм, быстро скользя ртом вверх-вниз, на этот раз сильнее втягивая щёки и поглаживая по стволу, и его ладонь легко скользила по твёрдой плоти. Геральт глубоко дышал, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, время от времени у него вырывался тихий стон, особенно когда сменялись скорость или ласки. Лютик оказался искусен, умел и всецело отдавался процессу, правда, с глубиной ему всё ещё приходилось бороться, но сражение выходило даже красивым. В уголках глаз у него выступали слёзы, по подбородку стекала слюна, и он даже пару раз закашлялся — в порыве особого энтузиазма. На самом деле, было нечто тревожащее в том, как Лютик, имевший репутацию бабника, хорошо смотрелся с хером во рту: широко раскрытые, вишнёвые от трения губы влажно блестели; втянутые щёки покраснели от усердия; всегда тщательно уложенные каштановые волосы с каждым движением головы вверх-вниз приходили всё в больший беспорядок. Геральт опустил руку и приподнял его голову за подбородок — убедиться, что с ним всё хорошо. — М-м-ф? — промычал Лютик, не выпуская хер изо рта, и взглянул на Геральта снизу вверх: его обычно кристально-голубые глаза в тускло освещённой комнате казались кобальтовыми. — Ничего. Пока неплохо, — сказал Геральт, сложил руки под голову и закрыл глаза. Кто-то, возможно, счёл бы такую непринуждённость в постели грубой и бестактной, но Лютику нравилось для разнообразия видеть Геральта расслабленным, поэтому он легко простил ему полное отсутствие манер. К тому же то, что Геральт закрыл глаза, было Лютику только на руку: так ему никто не помешает отдаться внезапному порыву. Он выпустил хер изо рта, но, чтобы не вызвать ненужных подозрений, продолжил поглаживать его рукой. Не услышав возражений, он приподнялся на локте, навис над широкой грудью Геральта и обхватил губами маленький твёрдый сосок. — М-м-м, — простонал Геральт и, к удивлению Лютика, не выбранился на него за такую интимность, как можно было ожидать, а высвободил одну руку и, прихватив Лютика за шею, прижал к горячей коже. Лютик потёрся носом о волосы на его груди, вдохнул его запах, не переставая водить языком по соску, и задвигал рукой быстрее. Костяшки пальцев тёрлись, чуть вздрагивая, о живот, горячий влажный рот не отпускал сосок — к его груди так редко прикасались, и Геральт застонал, чувствуя, как близка разрядка. Он крепче сжал шею Лютика, отчётливо сознавая, что под его рукой не длинные девичьи локоны, а коротко обрезанные волосы, что ладонь на его хере хоть и была с нежной мягкой кожей, но двигалась твёрдо и решительно. Он кончил с глубоким стоном, выплёскивая длинные, тяжёлые струи семени. Он уронил руку на кровать, и когда Лютик наконец приподнялся, заметил, что большая часть семени попала на него: мутно-белые капли висели на подбородке и шее. Вот только Лютик и не думал их стереть, а просто сидел, перемазанный и с раздражающе самодовольной ухмылкой на лице. — Не смотри… на меня… так, — выдохнул Геральт. — Ха! Вот уж нет. Я эту усмешку заслужил, и ты не помешаешь мне носить её с гордостью, — Лютик рассмеялся, вытер шею и, опустив взгляд, обалдело уставился на перепачканную семенем руку. Он снял несколько капель со своей ключицы и задумчиво осмотрел пальцы. — Курвина мать, Геральт, да у тебя сливок больше, чем у молочницы. Неудивительно, что яйца у тебя такие здоровенные, — заявил он, слизнул с руки немного семени, а остальное вытер о простыню. Геральт поджал губы и закрыл глаза, мысленно поморщившись от подобной бестактности. К своему изумлению Лютик обнаружил, что каким-то чудесным образом немного семени долетело даже до ямочки у Геральта на подбородке: — Невероятно… — прошептал он, облизнул большой палец и стёр каплю, словно мамаша в попытке отмыть перепачканного ребёнка. — Прекрати. — Вот это напор… — Я сказал, прекрати, — проворчал Геральт, но без раздражения, отмахнулся от его руки и дёрнул Лютика за рубаху. — Ты сегодня раздеваться собираешься? — Ну, я… ух ты, — Лютик вдруг понял, что Геральт хочет его раздеть. — Ух-х ты, — он вдруг понял, что Геральт хочет его раздеть, чтобы оказать ответную любезность. Наверное. Пока они по-ребячески пререкались, хер у него успел немного опасть, но сейчас снова быстро наполнился кровью. Он-то думал, что на этом их вечер и закончится, готов был удовольствоваться пережитым опытом и отправился бы спать счастливым человеком, но как можно упустить такую возможность, когда Геральт сам предлагает. — Э-э… да. Я могу. Я могу раздеться. Я определённо могу раздеться, — сказал он, торопливо стягивая сапоги. Голым Лютика Геральт видел множество раз — они нередко делили комнаты на постоялых дворах и бадьи с водой, но сегодня это зрелище доставляло ему удовольствие. В неярком свете очага его кожа была соблазнительно тёплой, Лютик был худощав и подтянут, но игра света и тени подчёркивала «аристократически мягкие» изгибы, к его телу будет приятно прижаться — если Геральт это себе позволит. Выпутавшись из штанов, Лютик подцепил их ногой и небрежно отбросил в другой конец комнаты (не за их ли сохранность он так переживал всего-то пару часов назад). Геральт проследил взглядом дорожку тёмных волос, широкую от ключиц до груди, сужающуюся на животе и снова расходящуюся, точно веером, у основания хера, бледного по стволу, но с розовой головкой, и изящным изгибом. Лютик посмотрел на свой хер, потом на Геральта и снова на свой хер. — Я что хочу сказать… я доволен тем, что имею. Жалоб тоже никогда не поступало, хотя ты, наверное… — Мне нравится. Давай его сюда. — Тебе… правда? — Лютик забрался на кровать и оседлал бёдра Геральта. — Вполне себе симпатичный хер. Недоверчиво заморгав похожими на блюдца глазами, Лютик отпрянул, отдёрнув голову так, что подбородок почти слился очертаниями с шеей. Геральт только что назвал его хер симпатичным. Переварить услышанное он, к несчастью, не успел, потому что Геральт громко сплюнул себе в руку, а потом тёплая влажная ладонь обхватила его хер. Неожиданное прикосновение мозолистых подушечек пальцев заставило охнуть, хер дёрнулся, на головке выступила крошечная капля. То, что Геральт не стал тратить времени ни на излишние ласки, ни на осторожные, любопытствующие прикосновения, а сразу приступил к делу, двигая рукой в быстром, но не сбивающемся темпе, оттягивая крайнюю плоть и снова скользя ею по головке, удивления не вызывало. Лютик запрокинул голову и закрыл глаза. — Боги, как же хорошо. Очень, очень, очень хорошо. Несколько технично, но эффективно: вряд ли многие ублажали в такой манере того, с кем делили постель, скорее уж так можно было ублажать себя. Лютик невольно представил, как Геральт в одиночестве лежит в постели, сунув руку под простыню, и надрачивает свой здоровенный хер, пока семя не выплеснется в кулак. Мысль эта была просто волшебной, и Лютик опустил взгляд на лицо Геральта, оценил сосредоточенное выражение… и чуть приоткрытые губы. Он медленно пополз на коленях вперёд — и ни на мгновение не останавливающаяся рука сместилась вместе с ним — пока не оказался так близко к лицу Геральта, что смог почувствовать горячее дыхание на своём хере. Искушение было слишком велико и непреодолимо. Отбросив всяческую осторожность, он двинул бёдрами вперёд, и влажная головка коснулась мягких пухлых губ. Геральт, нахмурившись, отстранился, тыльной стороной ладони вытер рот и недовольно уставился на Лютика. Не самый радушный приём из всех, когда-либо Лютику оказанных. — Я не сосу хер, — сказал Геральт прямо. Лютик упёр руки в бёдра, и его хер качнулся вверх-вниз. — Хо-ро-шо. Вовремя ты об этом сказал. А то бы неловко вышло. Повезло-то как. По правде говоря, Геральт не испытывал отвращения к подобным утехам и отказывался не из принципа, а из отсутствия познаний в процессе и мысли, что сейчас было не лучшее время для обретения новых знаний. Однако он был вынужден признать, что прозвучал его отказ резче, чем хотелось бы, поэтому он в глубоком раздумье прищурил глаза и добавил: — Но выебать могу. Лютик, потеряв дар речи, разинул рот. Ему это даже в голову не приходило, тем более что Геральт уже… он ведь уже… Лютик глянул через плечо и распахнул рот ещё шире: он в жизни не видел, чтобы у кого-то снова вставал так быстро. А значит, Геральт был готов ко второму заходу, готов был вставить в него свой здоровенный хер, от одного взгляда на который глаза слезились. — Угу. Ну ладно, что уж… — он сглотнул. — Пожалуй… я что хочу сказать… ты знаешь, а я не против. Геральт удовлетворённо и одобрительно хмыкнул. Вот так так, — подумал Лютик, — они сейчас ебаться будут. Он нерешительно попятился назад, потом плюнул в ладонь, размазал слюну по херу Геральта, а когда поднял глаза, увидел, что тот едва заметно улыбается. — Что? — Маловато тебе этого будет, бард. Разумеется, он был прав, глупо надеяться, что всё пойдёт как по маслу. Лютик надул щёки, добрых десять секунд собирал во рту слюну и, сложив наконец губы в трубочку, выплюнул комок прямо Геральту на хер. Вышло практично, деловито и сделано было без суеты. Геральт был впечатлён: кто бы мог подумать, что Лютик на такое способен. Собрав пальцами немного слюны, Лютик завёл руку за спину, рассеянно глядя куда-то поверх изголовья кровати, и усердно принялся на ощупь себя смазывать. Геральт внимательно наблюдал за ним и чувствовал, как пульсирует хер. Он знал, что Лютик растягивает себя пальцами, но не мог видеть ничего, кроме ритмичного движения его правого плеча, и было в этом что-то дразняще возбуждающее, как и в глубокой сосредоточенности, с которой Лютик это делал. Геральт как-то не учёл, что подобный навык ему доступен. Когда Лютик, закончив, с глубоким вздохом вытащил пальцы, Геральт подался вперёд, чтобы взять инициативу в свои руки, но едва успел привстать. — Ну уж нет, — твёрдо произнёс Лютик, толкнув его назад на подушку. — Если я и оседлаю такого зверя, а это, поверь мне, будет одно из глубочайших и мощнейших вторжений, известных истории, по крайней мере, истории моей жизни, то сделаю я это в своём темпе. У Геральта в ответ на внезапно проснувшуюся в Лютике основательность и чрезмерно красочное описание предстоящего соития вырвался смешок. — Сколько драмы, — усмехнулся он, но Лютик бросил на него предостерегающий взгляд, словно перед ним был заслуживший выволочку мальчишка. — Прости, — улыбнулся Геральт, — продолжай. Великодушно приняв извинения, Лютик наклонился вперёд так, что чёлка свесилась перед глазами, упёрся ладонью Геральту в твёрдый живот, а второй рукой схватил его хер и заскользил головкой между ягодицами — в попытке найти идеальный угол и, что греха таить, втайне наслаждаясь прикосновениями к чувствительной коже. Решив, что готов, он выдохнул, расслабился настолько, насколько это было возможно, и надавил кончиком на вход. Когда головка проскользнула внутрь, он зажмурился и издал гортанный стон; в обхвате хер и впрямь был внушительный. — Боги… Геральт, — прошептал Лютик дрожаще и свёл брови. Геральт втянул воздух сквозь зубы. Лютик был тесным и горячим, обхватывал хер плотно, и пока он медленно опускался, мышцы его дырки сокращались — ощущения были восхитительные. Вот только понять, что именно означает выражение его лица — боль или наслаждение — было затруднительно, поэтому Геральт вытянул руку и стиснул его колено — жест, не имеющий под собой никакой практической пользы, но, он надеялся, успокаивающий и придающий уверенности. Благодаря упорству, целеустремлённости и недюжинной силе воли Лютик наконец расслабился, напряжение, с которым он пытался привыкнуть к объёмам Геральта, постепенно сменилось чувством наполненности, и когда он опустился до основания хера и мягких волос на лобке, то был слегка оглушён тем, насколько всепоглощающими были ощущения. Он медленно открыл глаза и увидел, что Геральт пристально на него смотрит. — М-м-м? — блаженно спросил он, заметил, что удовольствие на лице Геральта слегка окрасилось беспокойством, и перевёл взгляд на лежащую на его колене ладонь. Геральт быстро отдёрнул руку. — Ничего. Двигайся давай, — проворчал он. Лютик выдохнул, пытаясь скрыть улыбку: Геральт, проявив беспокойство и даже некоторую мягкость, явно пытался восстановить контроль над собственным телом и мыслями. Лютику даже стало интересно, всегда ли тот так себя ведёт во время любовных утех. Он начал раскачиваться взад-вперёд, медленными короткими движениями, готовясь к неизбежной сухости, но с удивлением понял, что может двигаться относительно легко. С Геральта, наверное, натекло — много-много травяного предсемени — и смазало всё внутри. Как удобно. Уперев обе руки Геральту в грудь, он заскользил увереннее, глубже и более плавно, но по-прежнему в томном, неспешном ритме — чтобы насладиться ощущением гладкого и горячего хера внутри и каждым до боли одуряющим движением. Геральт смотрел, как Лютик со стоном двигается на нём. Теперь удовольствие на его лице было ни с чем не спутать: полуопущенные веки, потемневшие глаза, приоткрытый рот и румянец во всю щёку. И звуки, которые у него вырывались — резкие, непристойные, — тоже означали лишь одно: блаженство от их соития. Согнув ноги в коленях и для удобства уперев ступни в тюфяк, он начал мягко приподнимать бёдра навстречу каждому движению Лютика вниз. — Ух… боги… — вырвавшийся у Лютика стон шёл откуда-то из самой глубины живота. То, как медленно двигался в нём хер Геральта, было намного лучше, чем просто движение его собственных бёдер. Он на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь ощущениями, но минуты не прошло, как он распахнул их снова, не желая лишиться возможности увидеть, как выглядит его ведьмак, когда занимается любовью. Порозовевший от лица до груди Геральт глубоко дышал чуть приоткрытым ртом и время от времени пробегал по пересохшим губам языком. Его кожа в слабом свете очага блестела от пота, но — Лютик был уверен — не так сильно, как его собственная; одна его рука безвольно лежала на постели, второй он вцепился в откинутую простыню, и от напряжения на предплечье вздулись жилы. Лютик скользнул рукой под его затылок, обхватил шею Геральта сзади — достаточно крепко, чтобы счесть этот жест продиктованным похотью, а не глубокой нежностью; глупо как-то, что они до сих пор не облапили друг друга с головы до ног. В ответ, явно следуя его примеру, Геральт опустил широкую ладонь Лютику на талию: конечно, так ему было удобнее контролировать их движения, и всё же, то, что при этом он поглаживал большим пальцем Лютика по животу, особо делу не помогало. Лютик чуть резче подался назад, а Геральт чуть сильнее толкнулся ему навстречу, и, кажется, именно этого едва заметного импульса было достаточно, чтобы крепкие влажные от пота бёдра звонко шлёпнули Лютика по ягодицам, а хер скользнул так глубоко, как не получалось до этого. Геральт застонал глубже, а протяжные стоны Лютика сменились короткими и оборванными. Геральт дёрнул Лютика на себя, прижал его голову к изгибу шеи, где она переходила в плечо, стиснул так, чтобы Лютик не мог двинуться, и начал резко вскидывать бёдра. От коротких быстрых движений затряслась, заскрипела кровать, задрожали они оба, и Лютик ещё крепче вцепился в Геральта. Кожа с влажным, непристойным звуком шлёпала о кожу, а хер Геральта снова и снова сладко тёрся головкой о железу внутри. — Гера-а-льт, — пронзительно и жалобно заскулил Лютик, не понимая, что пытается сказать. Что ему слишком хорошо? Что он хочет ещё? — Надеюсь… ты скоро… кончишь, бард, — задыхаясь, прорычал Геральт, протиснул между ними руку и обхватил его хер. — Я не хочу… кончать… так быстро… — с трудом выдохнул Лютик, страстно желая, чтобы удовольствие длилось как можно дольше, но зная, что в таком темпе долго сдерживаться не сможет. — Если хочешь кончить с твёрдым хером внутри, придётся. Хоть и не сразу, но Лютик понял: таким завуалированным способом Геральт предупредил его, что сам вот-вот изольётся, и одной лишь мысли, что он будет заполнен его семенем, хватило ему, чтобы кончить. — …Геральт, я… Больше ничего он добавить не успел — кончил от быстрых движений руки на хере, и семя короткими сильными толчками выплеснулось между ними. Геральт почувствовал, как Лютик сжался на нём, как брызнули на живот тёплые капли. — Ух, чёрт, — вырвалось у него, и ещё раз глубоко толкнувшись внутрь, он наконец излился. Второй раз за вечер Лютик испытал на себе, как неистово и на редкость обильно кончает Геральт, правда, на этот раз не снаружи, а изнутри: семя выплёскивались глубоко в нём долгими тёплыми струями. Несколько мгновений они не двигались, тяжело дыша, но в конце концов Геральт — хоть и без раздражения — похлопал Лютика по плечу, понуждая сдвинуться с места. Тот приподнялся на не слушающихся коленях, выпустив из себя большой мягкий хер и чувствуя, как следом потекло семя, и рухнул на спину. В кои-то веки он не знал, что сказать и как завести разговор о случившейся между ними близости. Геральт смотрел в потолок, и дыхание его постепенно успокаивалось. — Уф. Сидеть я завтра точно не смогу, — неловко начал Лютик и потянулся к Геральту: — Обниматься будем? Геральт медленно повернул голову и посмотрел на него так, словно в жизни ничего безумнее не слышал. — Что? Никаких нежностей после близости? Ну ты и животное. Это заставило Геральта улыбнуться. — Держи тряпочку, — сказал он, вслепую шаря рукой по прикроватному столику. — Ох, да ты меня балуешь, — тряпку Лютик всё же взял, поскрёб подсохшие потёки на шее и вытер зад. — Боги, я просто умираю с голоду, — объявил он; плотские утехи с Геральтом, как выяснилось, отнимали немало сил. — Не припас в штанах хлеба? — Неужели ты позвал меня сюда только ради моих булочек? — Я тебя вообще не звал. — Что правда, то правда, — покивал Лютик. И не поспоришь. Если Геральт не хотел обниматься, то, скорее всего, не захочет, чтобы он остался в его комнате на ночь, поэтому, не дожидаясь, когда его выставят за дверь с голым задом, Лютик поднялся и на подгибающихся ногах собрал с пола свою одежду. — Что ж, думаю, мне пора. В конце концов, я заплатил за комнату, и если буду развлекаться с тобой всю ночь, получится, что деньги я потратил попусту. — М-м. Я устал, — согласился Геральт, потянулся и тяжело уронил руки на постель, клонило в сон, но он чувствовал себя насытившимся и разомлевшим. Он лениво наблюдал, как одевается Лютик — застёгивает на излившемся, вялом хере небесно-голубые штаны, натягивает высокие, до колен, кожаные сапоги. Белую рубашку он накинул не застёгивая, и в сочетании с растрёпанными, падающими на глаза волосами и мягким после испытанного удовольствия выражением лица, он выглядел… стоило признать, что выглядел он неплохо. — Лютик, — позвал Геральт, когда тот уже подошёл к двери, и Лютик остановился, гадая, не найдётся ли у Геральта пары ласковых слов на прощание. — Хм? — Так что там случилось с трёхногим козлом? На лице Лютика заиграла улыбка, и он тихо рассмеялся. Мог бы и догадаться. — Э нет, если хочешь это узнать, тебе придётся остаться на следующее моё выступление, — сказал он и задорно подмигнул. — Что ж, справедливо, — улыбнулся Геральт. Он перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. Прислонясь к дверному косяку, Лютик несколько мгновений с нежностью смотрел на него, потом наконец развернулся к выходу. — Спокойной ночи, ведьмак, — тихо сказал он, выходя из комнаты и осторожно закрывая за собой дверь. Геральт прислушался к знакомому звуку удаляющихся по коридору шагов. — Спокойной ночи, бард.