Моргни - и я исчезну

1 февраля 2021г.

      Хлопнув дверью, Арми запрыгнул в салон болотной Теслы.       Выезжая с паркинга аэропорта Кеннеди, Марк бросил короткий взгляд в сторону друга, на загорелом лице которого пролегли тени от недосыпа и стресса.       Половина дороги до дома Руссо прошла в вакуумной тишине, лишь изредка разрушаемая тихим шмыганьем.       — Салфетки в бардачке, — наконец он нашёл формальную причину заговорить, — хочешь, где-нибудь остановимся и пообедаем?       Выражение лица Хаммера не говорило ни о чём, не было понятно, слышал ли он хотя бы что-нибудь или давно и безвозвратно пропал в своих непростых размышлениях.              Марк каждые несколько секунд бросал на друга тревожные взоры.       «Что я могу сделать для тебя, Арми?» — катал тоскливо по черепушке он, сворачивая с главной дороги на просёлочную.       «Не уберег. Подставил?» — об этом думать хотелось меньше всего.       — С утра запёк утку, — с улыбкой проговорил он звучно, косясь на Хаммера. Тот не повёл и бровью. — Арми, послушай, я не знаю, как мне себя вести. Помоги, а.       Светловолосый взглянул на Руссо как-то растерянно, будто только что понял, что не один в авто.       — Всё нормально, — на выдохе молвил он, бестолково уставившись за лобовое стекло, — а куда мы едем? — нашёлся он.       — Я предложил остаться на время, — «всего этого», — у меня. Ты согласился. Помнишь? — с лёгкой улыбкой на устах Марк столкнулся с ничего выражающим лицом Арми. Тот кивнул легонько.       Ему хотелось узнать, что там и как, насколько ситуация плоха. Ладно СМИ, они его похоронили, но что говорят более адекватные люди, продюсеры, режиссёры, агенты?       Чего ждать? Но не мог найти в себе смелости, дабы вывести Хаммера из относительного, пусть и с отсутствующим видом, спокойствия.       — Я скучал, — с обманчиво шутливой интонацией молвил, проезжая с каким-то жутко тревожным чувством дом семьи Льюис.       — Я тоже, — улыбнулся лишь уголками губ, кинув секундный взор на огромный дом, расположенный на территории девственного леса.       Марк уговаривал Арми остановиться в его Манхэттенской квартире, но друг ни в какую не соглашался, ссылаясь на отсутствие уединения. Тут же рядом чокнутое семейство — немногим лучше.       — Надолго… Приостановили, — наконец решился он, внутреннее собравшись.       В гараже Арми вышёл, опёрся спиной об авто и прикрыл веки. Нью-Йоркская погода охлаждала не только тело, но и мысли в голове.       Будь у него чуть больше безрассудства, он бы так, в чём был, пошёл восвояси, погружаясь в заросли леса и теряясь в его дебрях. Потерялся, замёрз и подох. Пожалуй, исключительно на это у Арми были силы. Всё прочее вышло за рамки интересов.       — Пойдём в дом, — ладонь осторожно коснулась плеча под тонкой тканью футболки с определяющей надписью «the end», — нас ждут еда, сериалы и бухло.       Арманд открыл глаза, с новым чувством заглядывая в лицо своего товарища с давних лет. Мог ли он ещё несколько месяцев назад представить, что окажется выкинут из всех своих проектов, с иллюзорными планами на будущее, в компании человека, который создал первый надлом в его семейной жизни? Жизнь поистине удивительная штука.       — Я хочу провалиться сквозь землю, понимаешь? Как дальше жить? — голос надорвался, из глубины послышалось клокотанье сердца. Марк стоял критически близко, он видел бурно вздымающуюся грудь, глаза, наполненные водой, дрожащее от холода и эмоций тело. Его хотелось согреть, защитить, уберечь.       — Понимаю, всё понимаю, — притянув товарища за шею к себе, Руссо положил ладонь на середину спины Хаммера и начал водить по ней в успокаивающем жесте.       Его близость выхолащивала прочие мысли, те рассуждения, муки, в которых Марк утопал неделями, сначала совершая преступление по отношению к другу, а затем следя за последствиями содеянного. Голову вело. Было слишком, неоправданно тепло и уютно. Руссо чуть ближе прижался к мужчине, плотно смыкая кольцо рук.       — Это ведь всё такой бред, этого просто не может быть, что за паршивые шутки, — слёзы текли из светлых глаз, орошая голубую рубашку Марка. Арми неосознанно жался ближе, дрожал всем телом и продолжал с придыханием: — Это же скоро закончится, да? Не может чья-то нелепая шутка так долго продолжаться, это бесчеловечно, Марк. Знаешь, что, — он нервно засмеялся, содрогаясь, — человек десять написало мне, что не хочет больше иметь со мной никаких дел. Кого-то из них я бы мог даже назвать друзьями. В аэропорту Сиднея оборачиваются, тычут пальцами — хуйня какая-то, — он умолк на мгновение, переводя дыхание, — а я не сразу понял, что такое происходит, вскидывал брови, глядел удивлённо, а на меня так пальчиком указывают и шепчутся — я привык к вниманию, ты помнишь, Марк, но это было так странно, как будто я отвратительное, огромное, крайне уродливое насекомое: ко мне никто не обращается, прикасаться боятся, но интерес вызываю жутчайший. В итоге активировал туннельное зрение и вперёд к цели, сюда — у тебя замуруюсь, можно?       — Конечно, конечно, Арми, — Марк гладил друга по светлым волосам, а внутри весь кордебалет чертей закружился в бешеном танце похоти и отвращения к себе, — да, всё будет хорошо, успокоится, забудут, — приговаривал он, как маленькому ребёнку, и сам не заметил, как тонкая струйка вытекла из глаза, — а сейчас пошли в дом, нам не нужно воспаление лёгких, — Руссо вёл Арми, уверенно обнимая.       Отогревшись в тёплой ванне, поев и устроившись у плазмы с трансляцией какой-то мелодрамы в прайм-тайм, Арми закутался в плед, бездумно смотря вперёд, на экран, и держа в руке горячий глинтвейн.       Марк пришёл спустя полчаса уединения Хаммера, с влажными после душа волосами, в сером лёгком домашнем костюме. Он, как собака, наблюдал за другом, устремившим голубой взор в такой же голубой экран, наклонив слегка голову к плечу. Арми был слишком домашним, родным — так, будто и не прошло этих двух лет по разные стороны материка и вообще, события отмотались лет на десять, когда они были практически продолжением друг друга, читали мысли, заканчивали предложения с полуфразы. Арми говорил не раз, что, будь Марк женщиной, он не смог бы в сторону другой и единожды взглянуть. Тусовался бы с ним, работал с ним, пил с ним — всё рядом с Руссо, потому что хорошо, понятно, без эксцессов.       Марк дёрнулся от неожиданности, пропав окончательно в тёплых воспоминаниях, и поймал на себе ненавязчивую улыбку Арми. Тот положил ладонь рядом с собой на диване, приглашая. Расплывшись довольно, Руссо неспешно последовал к другу.       — Что смотришь? — спросил он, чтобы отстранить от себя неловкость и внезапно сковавшее стеснение.       Хаммер забавно пожал плечами, скидывая с себя бордовый мохнатый плед.       — Рубит? — мягко поинтересовался хозяин дома, устраиваясь рядом и подминая под себя крошечную подушку.       Арми отрицательно повёл головой, отчего-то внимательно всматриваясь в черты лица товарища. Марк стушевался, потупив серый взор на ладонях Хаммера, перебирающих ткань пледа. Третья чашка глинтвейна и бессонная ночь (по австралийскому времени) придавили способность думать и расслабили тело до ватного состояния.       — Спасибо, что после всего, что было между нами, ты готов со мной говорить. И приютил к тому же, — спокойно сказал мужчина и широко и устало растянул губы в улыбке.       Руссо поднял руку вверх, вынуждая друга остановить поток своих речей. Тот говорил абсолютные глупости, но то, что он был искренен, подкупало до колкости в кончиках пальцев. Захотелось потянуться к лицу и обвести овал лица. Языком или руками.       — Это может показаться преувеличением или чем-то вполне жалким, но ты стал единственным, к кому я мог в такой ситуации обратиться, — Арми неловко пожал плечами, надеясь на то, что в шуршании ткани товарищ не заметил, как голос мужчины сорвался. В глазах заслезилось, а в горле поселили колючий кактус.       — Ты же помнишь, — Марк заметил воду в глазах, опущенную вниз голову и нервные пальцы, перебирающие ткань, — что я всегда за тебя, что бы ни произошло. Каким бы журналисты уродом тебя ни выставили, что бы твоя бывшая ни выкинула — я на твоей стороне. Ты меня спас, когда я был на распутье, и я всегда подам тебе руку. Даже если она будет в чьей-то крови, — последнее он почти прошептал, исподлобья взирая на застывшего в изучении его лица Хаммера.       — А то, что было у Этери, — Арми стыдливо смотрел на друга, не решаясь задать волнующий вопрос.       — Было и было, — улыбнулся нежно Руссо, протянув руку к другу и положив на его запястье, — хочешь спросить, значит ли это что-нибудь? — догадался Марк. Он сам об этом думал неоднократно, прокручивая то утро перед глазами и вспоминая обнажённого, глубоко дышащего Хаммера.       Арми кивнул, закусив слегка нижнюю розоватую губу.       — А сам как хочешь, чтобы оно было? — Марк затаил дыхание в ожидании ответа. Не сказать, что он на что-то реально надеялся, но червячок сомнения в душе поселился.              Этот взгляд, растерянность, нечто похожее на стеснение.       Мужчина продолжительно молчал, расчёсывая зудящий заусенец на пальце. Он боялся, по-настоящему трусил. То, как он раньше объяснял себе это подкупающее бесконечное внимание, заботу, готовность помочь всегда и во всём, больше не распространялось на то, что между ними было. Да, он разозлился на Этери, на Марка, он был груб, отчаянно несправедлив, но присутствовало ли что-то ещё, такое же значительное? Говоря проще, хотел ли он Марка? Хотел ли снова к нему прикоснуться иначе, не как к, видать, единственному другу? Арми боялся обмануть себя в том, что какие-то иные чувства есть, а не только послевкусие нового яркого опыта, причём выдающегося во всех смыслах, в том числе в эмоциональном. Также он страшился признать, что, возможно, всегда был неравнодушен к Марку Руссо как к мужчине.       Хаммер поднял взгляд от изучения собственных ногтей и уверенно уставился на лицо Марка. Казалось ли оно ему красивым? А тело? Марк сидел в лёгкой футболке и шортах, он был совсем рядом, его ладонь всё так же лежала на запястье. Что же он чувствовал? Хотел ли его Марк? А если рискнуть и приложиться к губам — отпрянет, ответит или даст в морду? И куда тогда идти? Арми не хотел встречать никого, кто может оказаться за пределами территории, окружённой забором.       Марк сделал мучительный выбор за него. Наклонившись, грубо уткнулся в губы друга, ощущая теплоту и напряжённость их обладателя. Руссо не прикрывал век, упорно всматриваясь в эмоции на лице товарища. Но ни удивления, ни отторжения не лицезрел. Значит ли это, что можно идти дальше?       Слегка подрагивающая рука мягко прикоснулась к тонкой ткани в районе груди Марка, нехотя тот отстранился, бегая нервно серым взглядом по слегка порозовевшему лицу друга. Сердце стучало как оголтелое, пульс «шарашил» по вискам.       — Подожди, — как запыхавшийся молвил Арми, растрепав и так беспорядочно уложенные волосы, зачесывая их назад. Быстро скинув с себя плед, он поднялся на ноги и, глубоко дыша, озирался в поисках ответов. Почему ему никогда прежде не было так сложно решиться? Ни одна женщина не вызывала в нём такую мощную гамму чувств и мыслей.       Марк беспомощно взирал на крепкую спину друга и судорожно пытался найти способ, как всё вернуть на пять минут назад, как объясниться. А что, если он свалит от него, догадавшись, что тот по гланды втрескался, без ума — во всех смыслах — от него? Нельзя этого допустить, ни в коем случае! Он так скучал, как брошенная на остановке собака, как малыш, мама которого впервые ушла на долгое время из дома. Дурацкие аналогии. Говоря просто: Марк не мог найти смысла, оставшись один, делал всё по привычке, из автоматизма. Тогда же, едва узнав о том, что Арми в НЙ, напросился на встречу с ним, придумав кучу обстоятельств. Он искал нового свидания, следил за его графиком, мониторя мероприятия, встречи с журналистами и прочее. Он тосковал, волком выл, и вот наконец выгрыз себе внимание Арми и не способен отпустить хватку, просто не сможет больше после этого выжить. Бросится под бетоноукладчик, замурует себя, медленно лишаясь кислорода — это было бы лучше, легче, чем сейчас смотреть в его спину и ждать вердикта. Что, пошёл нахуй отсюда снова? Сам виноват!       И вот, наконец, Арми развернулся к другу лицом. Мимика выразила множество переживаний.       Марк хотел было подняться на ноги, дабы подойти ближе, но Хаммер жестом указал оставаться на месте.       — Я хочу что-то сказать, чтобы стало понятнее, легче. Арми, послушай, я…       Хаммер дёрнулся с места и в два крупных шага оказался напротив хозяина дома, с решимостью взирая на него сверху вниз. Арми сделал ещё полшажка вперёд, утыкаясь ногами в колени Руссо. Чуть подавшись вниз, он припал к губам, крепко взяв друга ладонью за подбородок. Марк шумно выдохнул, обхватывая руками мужчину за бёдра и прижимаясь как можно плотнее.       — Прости меня, — прошептал сдавленно куда-то в висок Арми, оторвавшись, — я позволил тогда себе слишком многое. Непозволительно. Грубый ублюдок.       Марк присвистнул.       — Какие мы самокритичные, — как можно ироничнее произнёс он, жадно водя носом по лицу Хаммера, — если бы я не знал тебя так долго, решил бы, что ты мной нагло воспользовался, как заправской шлюхой.       — Нечто похожее и случилось, — с блуждающей улыбкой на порозовевшем лице сказал мужчина, за что получил несильный толчок под рёбра, — эй! Руки при себе держите! — рассмеялся Хаммер, незнамо из каких соображений плотнее прижимаясь к Руссо, он горячо, ртом, дышал в районе уха Марка. Тело дрожало снова, как и часом ранее.       Марк чуть наклонился, заваливая на себя друга на просторном диване цвета переспевшего апельсина.       — Я хочу тебя, что бы это ни значило, — сипло прошептал в самое ухо, резво обхватывая поясницу и спускаясь к ягодицам.       Хочу тебя себе.       Арми тяжело дышал, неловко и неуверенно водя ладонями по плечам и спине Марка.       Последний кожей ощущал скованность мужчины, его слегка подрагивающие фаланги пальцев — наивный юноша счёл бы их за проявление несдержанности, но довольно опытный в интимных вопросах Марк тут ощутил стресс: Арми по-настоящему боялся. Так, словно его почти насильно собираются лишить девственности. Или как ягнёнок на заклание.       Марк сам отстранился, отводя голову чуть в сторону и глядя на картину в стиле стрит-арта. Лик какого-то важного мужика в фиолетово-сиреневой гамме призывал подумать о будущем: если Руссо сейчас совершит ошибку, поспешит или доставит боль, ничего дальше не будет. История закончится. Марк долго терпел, он уже был почти как монах (и по образу мысли, и образу жизни), он был почти готов отречься от всех радостей жизни, лишь бы Арми снова посмотрел на него и предложил потусить, к девчонкам ли поехать или выпить — безразлично, главное вместе. А с остальным Руссо мог справиться лично. Жил же без любовей, нахрена начинать?       Когда он пришёл в себя, Арми уже благополучно уселся рядом на диване, сохранив «приличное» расстояние между ними. Хаммер безостановочно поправлял красивые золотистые волосы — справлялся с новым витком переживаний.       Марк принял сидячее положение и разглядел в профиле Арми всё то, чего так давно не хватало: гармонию черт, теплоту взгляда, вечное лёгкое недовольство, залегшее меж бровей. Захотелось прижаться к нему плотнее, забывая обо всём. О тех, кто стоял между ними, об обстоятельствах, портящих сейчас жизнь его друга, о годах, проведённых не так, как было должно. Этот смущающийся, неловкий и невероятно притягательный Арми — он лишь его, а чей он ещё мог быть? Кто знал Хаммера лучше? Кто мог заставить его так скоро опускать глаза и слегка краснеть щеками? Кто? Этери?       Марк закашлялся. Арми тут же поспешил в кухню, чтобы взять стакан воды.       Пока друга не было, Руссо судорожно пытался припомнить все те вещи, которые могли бы поставить окончательную точку во взаимоотношениях друга и Этери Льюис. Что будет, если он узнает, кто замешан в возникновения скандала вокруг его публичной личности? Что, если им сначала окажется Закари, а постепенно и его жена? Что, если Арми не поймёт и не сможет оставить всё так, как есть? Простит ли? Насколько крепки те чувства?       Взяв стакан, Марк судорожно вылил в себя всё содержимое. Зажмурившись от холода в горле, поставил чашку на журнальный столик.       — Ты действительно не хочешь никуда выходить? — поинтересовался он севшим голосом, глядя в стену, прямо.       — Пару недель точно. Никаких социальных сетей, никаких прогулок за пределами забора, никаких плохих новостей, — Арми слабо усмехнулся, зажевав нижнюю губу и воззрился как-то по-новому на мужчину рядом.       — Я виноват, Арми, — сломавшимся голосом продолжил Марк, напрягаясь так, что голова затрещала, — я пошёл на поводу Закари…       Хаммер сглотнул горький комок, с усилием протолкнув его дальше.       — Что произошло? — тихо вопрошал он, переплетая пальцы крест-накрест.       — Он угрожал мне, что потопит компанию, мой годами выстроенный бизнес, если я не буду следить за его женой. И я, стыдно признаться, даже пытался что-то вынюхать, выспрашивал её.       — О чём? — так же тихо.       — О всяком, — Марк вскинул плечами, — о личном.       — И обо мне? — в интонации прозвучал надрыв.       — Нет-нет, Арми, не подумай, я бы не смог, — Марк вскочил на ноги и замаячил перед лицом старого друга, — но я просил её не ехать к тебе тогда в аэропорт, не подводить вас обоих.       — С ними остался Лука, — хрипло произнёс он, упирая локти в колени и взявшись за голову, — я никогда не мог осмелиться и претендовать, даже в своей голове, на звание лучшего отца, но если я и видеть его не смогу — это окажется слишком жестоко.       Сын? Марк замер, скользя потерянно взором по зажатому высокому телу, скрюченному на просторном диване.       — Лука — твой ребёнок, ты… — «уверен» проглотил он. Арми и так всё понял.       Хаммер резко дёрнул плечами, и послышалось сдавленное дыхание, тихие всхлипы.       — Арми, господи, что же это произошло между вами, ты любишь её, скучаешь? Тебе нужен Лука? Арми, подними на меня глаза, прошу тебя, — Руссо упал на колени и обхватил друга за плечи, то ли активно поглаживая, то ли встряхивая. Тем не менее, эффект это возымело: мужчина быстро поднял влажные голубые глаза на друга, стоявшего перед ним в столь нелепом положении.       — Что ты делаешь, Марк, встань, достаточно на сегодня новых мешков по голове, — Арми пытался поднять друга на ноги, роняя на щёки горячие и бурные слёзы.       Наконец, спустя долгие секунды тщетных попыток, Арми таки вынудил Руссо подняться на ноги. Они стояли почти вплотную, два мужчины, один с белым, как скатерть, лицом, второй — с горящими щеками и красными глазами. Они выглядели как герои плохо написанной драматической истории любви.       Немое признание, прозвучавшее тогда между реальными людьми, было столь отчётливое, что и описать его иначе не представляется возможным. Они внимательно вглядывались друг в друга, словно знакомились вновь, уже по-настоящему, как люди, которым больше (не тут-то было!) нечего скрывать. Они голые душевно, да и физически едва не стали.       Им потребовалось больше десяти лет, чтобы признаться себе и мужчине напротив, что у каждого из них есть грехи, страхи и, по сути, шатко устроенная жизнь, которая только с фасада может выглядеть как роскошный замок, глядя на который большинство пустит слюни, на деле же — так, хибара. И мог ли кто-то понять это лучше, чем они сами, чем — друг перед другом?       Арми потянулся вперёд, утыкаясь раскрасневшимся на кончике носом в бледную щёку Марка, и мягко, почти невесомо провёл по ней, как ласковый осторожный кот, и прошептал:       — Я никогда не мог и подумать, что у нас так хреновы дела, — с блуждающей улыбкой произнёс он и прикоснулся к тёплым и мягким губам. Они его ждали, много-много лет.