Splash

Late… Too late… Lament shouts will not clear up my doubts Why, Tell me, Father, Did you leave me alone Why did I have to survive In a cruel world On my own? *        На теплеющем подоконнике, задвинутый плотными шторами, шуршал орел. Первые дни весны чувствовались как ничто, и он щурился, греясь на лучах солнца так, словно боялся не успеть насытиться ими.        Хозяину орла явно не было дела до питомца в данный момент. Он ходил по комнате нервно, дерганно, а птица прислушивалась, не имея возможности выглянуть из-за штор. Мягкий стук в дверь остановил шаги на несколько секунд. На приглушенный женский голос орел внимательно вытянул голову, желая вылезти из клетки, занимающей весь подоконник. — Мастер Рангвиндр, опять в темноте сидите.        Нотки упрека не ускользнули от хозяина комнаты, сиротливо стоящего у стола, как нашкодивший мальчишка. Женщина одним глазом удосужила хозяина взглядом, а сама подошла к окну и раскрыла шторы. Орел благородно повернул голову, пошевелив крыльями, явно довольный тем, что ему открыли обзор. Вошедшую молодую женщину звали Аделинда. Она прислуживала и помогала молодому Рангвиндру с самого его детства, едва ли не заменяя мать, которую Дилюк не успел застать. Их отношения были особенными: Аделинда позволяла себе куда больше, чем простая прислуга или горничная, и часто могла пристыдить взрослого самостоятельного мужчину. — Птице нужен свежий воздух и внимание, — сказала женщина и с трудом потянулась открыть окно, — а у вас здесь душно, как в гробу. Посмотрите, как он на вас смотрит, осуждает.        В который раз не получив ответа и вообще какой-либо реакции, Аделинда позволила себе вздохнуть и повернуться к Дилюку. Свет, впущенный в комнату, осветил его болезненно-белый силуэт у стола, похожего на призрака. Он все старался скрыть лицо за длинными отросшими волосами. Его внешний вид заставлял желать лучшего, потому что волосы были похожи больше на сено, нежели яркое огненное достоинство, а длинная грязная рубашка, в которой он спал, липла к телу из-за пота. Аделинда резко сдвинула брови, увидев, как он отчаянно прятал руки за спиной. — Мастер Рангвиндр, сыграем в игру? — беспокойно, но тихо спросила она, стараясь не выдавать страха. — Как в детстве. Смотрите.        Она полезла обеими руками в широкий карман накрахмаленной формы и достала сжатые кулаки. Она протянула их и раскрыла ладони с кольцами, которые она снимала всегда перед мытьем посуды. — У меня есть это. А что есть у вас? Покажу, и секрет не расскажу.        Голос ее был сбивчивым, а руки непроизвольно дрожали. Дрожал и Дилюк. Показалось, что он даже согнулся, опираясь о скрипящий стол. Где-то на его другом конце скатилась книга и шумно упала на пол. Аделинда увидела, как подскочил молодой мужчина. Она боялась за него. Ежедневный поход в его комнату был похож на пытку. Для них обоих. — Это не честно, мастер. Покажите, что у вас в руках, пожалуйста.        Дилюк слушал ее тихий голос, чуть осевший от страха, и шумно дышал. Орел на подоконнике позади Аделинды зашуршал крыльями. Мужчина достал из-за спины сжатые побелевшие руки в затянувшихся страшных шрамах. Аделинда, сглотнув, двинулась в его сторону, пока не подошла вплотную. Он вытянул дрожащие руки, сильно сжатые в кулак так, словно держался за конец веревки, висящей над пропастью. Женщина взяла обеими теплыми, чуть влажными ладонями его руку, и погладила большим пальцем костяшки кулака. Дилюк поддался назад еще, насколько это было возможно, и громко всхлипнул. — Можете показать одним глазком? Мне всего на секундочку. Верите?        Она увидела, как несколько крупных капель слез упали вниз, на старый застиранный ковер. Он расслабил руку, позволяя ей раскрыть ладонь. Аделинда сжала зубы, предотвращая последние попытки Дилюка воспротивиться ее силам, и погладила пальцем по ладони. Затем быстро вынула маленькие ножницы. А Дилюк медленно сполз на пол, словно его лишили единственного сокровища, и опустился коленями на ковер. Он выглядел, мягко говоря, жалко, ничем не отличаясь от многих помешанных. Аделинда прикусила губы, быстро моргая, и приобняла его за голову, когда он впечатался в ее форму лицом. Плечи его сильно вздрагивали, он крепко хватал края ее юбки, сжимая в кулаках. Орел на подоконнике заинтересованно смотрел на них.        Так происходило почти каждое утро на протяжении двух лет, когда Аделинда приходила принести ему завтрак и раскрыть шторы. Каждый такой день не сулил ничего хорошего для Дилюка, которому к обеду обязательно вызывали врача, дабы тот проверил его и, снова ничего не выявив, ушел обратно. И мужчина снова оставался один, иногда выпуская орла из окна на волю. Он смотрел, как он летает, свободно раскрывая крылья, как стремится вверх, к самому солнцу, и не горит, а затем громогласно кричит, нападая на мелкую птицу. Тогда Дилюк смотрел на него так, словно сам был этим орлом, сам летал и подчинял солнце, ветер, луну. И все же — будь он на его месте, то ни за что бы не вернулся, как это каждый раз делала птица — приземлялась на его руку без перчатки, впиваясь когтями, и смотрела на него глазами-бусинами.        Некогда Дилюк — восходящая звезда на темнеющем небе. Судьба наделяет каждого своим предназначением, и свое он знал с самого начала. Каждый человек — звезда, которая светит для других, угасающих. Дилюк новая звезда, такая яркая.        Но свет тот не освещал, а ослеплял до горячной агонии и безумия своего обладателя, пока не померк. Как лампочка, теряющая вдруг способность светить, как последние колыхания фитилька тлеющей свечи, как утекающий всплеск салютов в глазах.        Смысл Дилюк потерял еще два с половиной года назад. Он любил лед и танцы, а их безумную коллаборацию — больше всего на свете. С самых ранних лет, когда отец с чувством чуть трепетного долга предлагал ему выбор между музыкой или фигурным катанием, ответ мальчика был уже известен.        Первый раз маленький Дилюк увидел на выступлении в Рождество зимней ночью, как волшебно крутилась на льду девушка, и как свободно отталкивался от льда парень. У них не было крыльев, но они летали, у них не было дара, но они были Богами, поражая юное сознание своими чудесными движениями, апперкотами, взлетами и приземлениями. Дилюку каждую секунду казалось, что вот-вот они упадут, повредят себе что-то, но лед принял их и подчинился им.       И весь день Дилюк ходил пораженный и воодушевленный. Мир мальчика перевернулся с ног на голову, с земли на лед. И даже отец его ничуть не удивился и только улыбнулся, когда мальчик подошел к нему глубокой ночью и рассказал про лед, что он волшебный.        Дилюк трудился в поте лица, ни разу не желая опускать руки. За годы изнурительных тренировок он выработал в себе такую силу воли, которой могли позавидовать многие восходящие на небо звезды. Дилюк падал, Дилюк плакал, но вставал и снова шел, тщетно пытаясь подчинить лед. Ему было тяжело: изнурительные тренировки, очень строгий тренер, посвящение всего свободного времени льду и постоянный контроль питания угнетали. Но он думал, знал, что у льда есть свое желание, как у дикого зверя, и что если он все перетерпит, то у него получится обуздать этого зверя.        И Дилюк вскоре действительно взлетел. Выход на лед стал для него чем-то большим, чем до этого. Возможно, повлиял факт, что у него, наконец, получается. Дилюк был счастлив. О, действительно счастлив! И померкли на фоне проблемы с едой, тренером, тренировками и всем остальным.        И даже отец посчитал, что сын сможет попасть в сборную и выиграть первое место в чемпионате. Дилюк поверил ему и начал заниматься еще усерднее.        В семнадцать лет, незадолго до восемнадцатилетия Дилюка, отец умер.        Это стало ударом для всего, что только имел Дилюк. Он очень любил отца, и его смерть оставила огромный след в душе. Спустя полгода Дилюк смог пройти в сборную по одиночному катанию, но уже не было никакого счастья — он считал, что обязан победить ради того, чтобы отец на небе увидел, чего добился его сын. И гордился им.        Это был последний взлет перед трагичным падением. На трибунах огромного стадиона вопили зрители. То там, то тут мелькали цветные плакаты, флажки, прожектора. Чудесный свет отражался на льду, подползая к Дилюку, пока не сделал его центром всеобщего внимания.        Юный парень, брошенный на произвол терзаний судьбы, в тот момент как никогда нуждался во взгляде отца с первых рядов. Всего лишь взгляд, один единственный, легкий кивок и улыбка. И Дилюк почувствовал бы его участие, присутствие. Надеялся, что отец будет смотреть на него, не упуская ни один шаг, ни одно движение и выражение лица, и молча болеть за него громче всех.        Дилюк утешил себя тем, что отец всегда рядом, в его сердце, как говорила Аделинда. Сильно прижав ладони к груди, будто боясь, что сердце выскочит, Дилюк вскинул голову и взял себя в руки. Музыка пронеслась сквозь весь стадион так, что у него затрещала голова.        Молодой Рангвиндр доверился самому себе и льду. Музыка исчезла где-то в коридорах сознания, отражаясь лишь эхом в барабанных перепонках. Дилюк засветил, отдавшись ритму, как новая звезда. Он по инерции отдался льду, расслабился, тело само действовало на огромной территории, выкручивая вращения, прыжки, шаги. В каждом переломном моменте зал затихал, а затем вскрикивал от восторга. Дилюк смог поднять людей на ноги, даже не задумываясь, сколько за него болело. Он слышал лишь собственные страхи, видел свои прошлые падения, а мышцы сами почувствовали боль, когда тренер заламывал его ноги, спину, чтобы тело было более гибким.        Сейчас самый момент продемонстрировать эту гибкость, подумалось Дилюку, и он, вопреки правилам, сделал еще один прыжок и вращение, вывернувшись под почти неестественно, даже пугающим углом. Стадион завопил, судьи зашептались, а Дилюк ликовал, пока по лицу скатывались соленые слезы. С каждым его быстрым вращением слезы слетали с щек прежде, чем успевали появляться.        У Дилюка был еще один козырь, чтобы наверняка обойти своих конкурентов, и он был полностью уверен в лучшем исходе своего незапланированного трюка. Ему было абсолютно все равно, что судьи могли снять баллы, подумал, что как только увидят это, то победа будет за ним.        И Дилюк разогнался. Разогнался, чтобы, как он думал, взлететь. Чтобы выполнить опасный запрещенный прием, который мог испортить всю его жизнь или вовсе прервать ее.        И все-таки испортил.        Парень думал только о взлете, о том, какое лицо было бы у отца, но он никогда этого не увидит. Ему даже показалось, что он мелькнул где-то в первых рядах.       Секунды длились вечность, а он все разгонялся, наворачивая круги по стадиону. Становилось холодно от скорости, которую он набрал. Ветер, казалось, вырвался на территорию, чтобы остановить его, холодом обдувая спину. На мгновение Дилюку показалось, что он летит в пучину бездны. Всего на секунду, а дальше он выполнит трюк и поразит весь мир на чемпионате.        Коньки едва ли не прорезали лед. Мир ушел из-под ног, закружился, испарившись мраморным слепком прямо из-под глаз. Он потерял координацию, успев подумать только о том, как бы все получилось.        С трибун сорвались ужасающие крики и вопли. На мгновение Дилюку показалось, что диктор в его голове говорит: «Спета песенка несчастного фигуриста, который пошел на поводу у своих эмоций и поставил крест на судьбе!»        Дилюк очнулся в эту же секунду. Упал, оступился! Всего-лишь упал, бывает! Сейчас снова встанет и закончит начатое, и тогда отец с первых мест точно увидит и возгордится.        И шокированный парень действительно встал. В глазах потемнело от закрывающей обзор темной пелены. Он махнул рукой, слыша только оглушающий треск в голове, и посмотрел на ладонь. Игра света и теней сыграла с ним в злую шутку, ему показалось, что ладонь полна крови, как будто он зачерпнул воду в реке.        Посмотрел на трибуны, замолчавшие от ужаса. Неужели он все-таки сделал сальто и сейчас они отойдут от шока и повскакивают с мест, оглушив овациями?        Дилюк даже расслабился, прикрыл глаза и позволил взять кому-то себя за плечи, чтобы опустить вниз. Почему-то голова начала болеть, а по шее стекал не то пот, не то влажные волосы.        Дилюк почувствовал себя таким одиноким, когда лег на мягкую прогибающуюся поверхность. Все вокруг него закружилось — мелькали люди в оранжевых формах со светоотражающими линиями. Музыка все еще звенела в ушах. Ощутив на лице маску и приток кислорода в легкие, он понял, как ему недоставало сладкого воздуха.        Его куда-то понесли на мягкой «кровати», и он уснул под бурные голоса, беспокойные разговоры и постоянные укачивания. И видел он отца.