Поганая молодежь

      — Макар Игнатьевич, Макар Игнатьевич, это возмутительно! — в кабинет забежала Мария Алексеевна в тонком пальто.       Ее руки были испачканы синими чернилами, будто она макнула их в них. На карманах и краях рукавов расцветали сине-фиолетовые пятна.       Макар Игнатьевич тихо засмеялся, закрывая рот рукой.       — Поздравляю с посвящением в учителя. Вы теперь официально учитель школы социально-трудового воспитания номер два, — мужчина рассмеялся, отложив курительную трубку.       Мария Алексеевна кипела. Ее одежда была запачкана, а в таком неопрятном виде нельзя будет выйти из школы. Пальто безнадежно испорчено!       — Не пугайтесь, вашу одежду можно спокойно отстирать. Ничего страшного. На пятна налить кислого молока, а затем простирнуть с хозяйственным мылом, — пояснил Макар Игнатьевич, не раз сталкивавшийся с чернилами на одежде.       — У нас в гимназии такого не позволяли! Воспитанницы даже подумать о таком не могли! Вот оно, воспитание, а не ваши: «ай-ай, не делай так больше», — фыркнула женщина.       Макар Игнатьевич ничего не стал отвечать. Подобные пакости были сплошь и рядом, но никогда не возникали просто так.       Налить чернил в карман, натереть стул мелом, натереть тетрадь свечкой — детские пакости, которыми занимались ученики младших классов. Устраивать за такие шалости крепкую порку — бредово и неэффективно. Проказникам выдавался разве что десяток-другой шлепков по попе и минут пятнадцать на стояние в углу и размышление над своим поведением. Благо средний возраст для подобных глупостей колебался от восьми до двенадцати лет максимально.       — Макар Игнатьевич, вы не знаете, кто это мог быть? Неужели это действительно воспитанники? — Мария Алексеевна с недоумением посмотрела на коллегу.       — А кто же ещё? На самом деле, это все малышня балуется. Безобидные проделки. Но просто так никто этого не сделает. Вы кого-то ругали? Кому-то что-то говорили? — Макар Игнатьевич уже предполагал кто бы это мог быть.       Женщина нахмурилась. Она припоминала события прошедших дней.       — Я что, не имею права даже замечания сделать? Я — взрослый человек, педагог, в конце концов! Да, я отругала ту нахальную девчонку за курение и хамство. Но я на то и педагог, чтобы наставлять воспитанников! — Мария Алексеевна кипела. Ее переполняло негодование. Раньше её боялись и уважали, но это было в гимназии Петрограда, а сейчас её облили чернилами и ни во что не ставят.       Макар Игнатьевич закурил трубку.       — То-то и оно, вы ее не отругали, а за волосы оттаскали. А это у них считается оскорблением, а не замечанием. Вот вам и ответ, кто это мог сделать, — мужчина откинулся на спинку стула.       Нет, разумеется, Анга такими проказами не занималась. В ее манере было бы проучить обидчика, поставить ему подножку, спрятать какую-то вещицу.       Разливом чернил по карманам занимался ее лучший друг — Санька. Вот он точно мог это сделать. За Ангу, казалось, он мог и прибить, но чаще всего обходился мелкими пакостями.       — Неужели это та девка? Ну дрянь. Мало вы её выпороли, — фыркнула Мария Алексеевна.       — Не девка и не дрянь. Ее зовут Анга. И это не она. За нее есть кому заступиться.       Макар Игнатьевич вышел из кабинета на улицу. Он никогда не делал поспешных выводов. Для утверждения вины Саньки нужен был сам Санька.       — Эй, Юля, Юля, пойди крикни Сашку Дягелева. Скажи очень нужно поговорить, — крикнул мужчина девочке с длинными косами, стоящей на крыльце.       Юлька кивнула.

***

      — Эй, Санька! Тебя дядька ищет. То ли просто поговорить, то ли пороть собрался. Злится вроде как. Лучше иди побыстрее, а то пришибет, — Юлька подбежала с раскрытому окну, встала на чурбан для колки дров и заглянула в комнату в поисках рыжего мальчишки.       Саша спрыгнул со шконки. Он догадался: Макар Игнатьевич знает про месть Марии Алексеевне.