Поганая молодежь

      Сашка вошёл в кабинет и плюхнулся на скамью животом.       Макар Игнатьевич удивлённо вскинул брови.       — Это что ещё за самовольство? — мужчина упер руки в бока.       Сашка подложил руки под подбородок и взглянул на учителя.       — Бить же будете, за этим и позвали, — хмыкнул мальчишка.       Учитель поднялся со стула и подошёл к скамье. Сашка был поднят за шиворот и награждён крепким, в полную силу, шлепком пониже спины.       — За самовольство и торопыжничество, — пояснил Макар Игнатьевич, усаживая Саню рядом с собой на скамью.       Сашка надулся и обиженно посмотрел на мужчину. Схлопотать шлепок ладонью в почти шестнадцать лет было стыдно. Получить ремня — по-взрослому, можно гордиться. А ладонью, как пятилетка…       — А есть за что тебя бить? — Макар Игнатьевич с хрустом распрямил пальцы.       — Всегда есть за что. Разве это важно? — улыбнулся рыжий мальчик.       Мужчина строго посмотрел на него, всем своим видом говоря, что намечается серьезный разговор.       — Вот скажи мне, наливать чернила в карман — это взрослый проступок? — начал издалека Макар Игнатьевич.       Санька опустил глаза, не находя, что ответить. Учитель знал. Он не мог не знать, что это Сашка налил чернил в карман Марии Алексеевны.       Мужчина буравил взглядом мальчишку, заставляя Саньку заливаться краской все сильнее.       — Ой, Спичка, Спичка, дурачок. Рассказывай давай чего натворил, — Макар Игнатьевич приподнял голову мальчика и посмотрел ему глаза.       — Да ну, Мария Алексеевна на Ангу бычит. За волосы ее таскает. Вот, пусть наших не трогает, — Санька выдавил из себя виноватую улыбку и ответ взгляд.       Смотреть в глаза он терпеть не мог. Мальчик поднялся и стал развязывать пояс.       — Ты чего творишь? Спичка, а ну, прекрати! — Макар Игнатьевич усадил Саньку обратно.       — Ну чего, давайте, ремень вдвое и по жопе. Спичка же плохой, всегда плохой! А Мария Алексеевна хорошая! Она же из Петрограда, она же учитель! — рыкнул мальчик, топая ногой.       Мужчина вздохнул, но не нашёл, что ответить. Рассуждать о хороших и плохих людях было неправильно.       Сашкины перепады настроения пугали. Минут назад его уверенность в том, что он прав была нерушима, а уже сейчас рыжий вдруг снова стал плохим. Санька мог смеяться, а через две минуты полоснуть себе ножом до крови. Он сам наказывал себя за проступки, если его не наказывал кто-то другой. Но проступок считался проступком только в том случае, когда Саньку отругают или просто намекнут, что он виноват.       Макар Игнатьевич не хотел пороть мальчишку за детскую глупость, за чернила, налитые в карман Марии Алексеевны, как маленькая месть за Ангу. Но если мужчина этого не сделает, Сашка выйдет из кабинета, возьмёт ржавый гвоздь и оставит на себе новый шрам, в напоминание о том, какой он плохой.       — Эй, Спичка. Ремня не будет, не заслужил. Ты мстил за Ангу, это, как бы я не хотел этого признавать, правильно. Наказание всегда соразмерно преступлению, — Макар Игнатьевич похлопал себя по коленям, предлагая Сашке улечься.       Мальчишка принялся стягивать штаны, но был остановлен и просто перекинут через колено.       Санька покраснел ещё больше. Его, здорового лба, собираются шлепать ладонью! Стыд и позор.       — Александр! Не ворчи, что стыдно. Стыдно должно было наливать чернила в карман, — Макар Игнатьевич редко звал мальчишку полным именем, но сейчас нужно было натянуть маску строгости.       Первый глухой шлепок опустился на ягодицы через штаны. Он вышел едва ощутимым, боль от него потухла почти сразу. Следующий удар вышел чуть сильнее, но все такой же глухой. Сильной боли не было, только неприятное покалывание пониже спины.       Как бы Макару Игнатьевичу не хотелось шлепать Саньку, бить нужно было если и не в полную силу, то по крайней мере, в две трети силы точно. Если он пожалеет мальчишку сейчас, то сам Спичка не пожалеет себя никогда.       — Лежи нормально, не дергайся, — мужчина вновь опустил ладонь на Сашкину задницу.       Санька закрыл лицо руками. Со стороны он напоминал вареного рака. Вот так, ладонью, перекинув через колено его не шлепали уже лет пять. Если в десять с половиной лет считали, что он достаточно взрослый для ремня, тогда почему его сейчас, почти в шестнадцать шлепают?!       — Терпи, боец. Терпи, — Макар Игнатьевич хлопнул ещё несколько раз.       Шлепков вышло едва ли больше сорока, да и больно почти не было, но Сашка укусил себя за большой палец.       Мужчина отвесил последний шлепок и заставил Саньку подняться.       Пряча мокрые глаза, он шмыгнул носом и утер слезы рукавом.       — Не рыдай. Я ж не сильно вроде выпорол. Садись, — Макар Игнатьевич усадил Саньку рядом с собой.       Мальчишка прятал лицо, закопавшись руками в рыжие волосы.       — Я плохой… Я же плохой… Почему мне не больно?! Я не заслужил! — голос Саньки был тихим.       — Цыц. Выверни карманы. И не вздумай что-то себе сделать. Если в твою бошку придет мысль наказать себя за что-то, то приходи ко мне. Выпорю, чтобы дурью не маялся. А за чернила наказан достаточно. Ровно столько бы я выдал тем, кто сделал бы то же самое, — Макар Игнатьевич протянул руку.       Санька нехотя сунул руку в карман и достал оттуда два ржавых гвоздя: один заточенный и острый, другой притупившийся и покрытый ржавчиной.       — Только попробуй ещё раз этим себя наказывать. Заражение же схватишь, дурак! И ты не плохой. Только не надо маяться дурью. И Марию Алексеевну не трогай. Считай, она свое получила.