Поганая молодежь

      — Мария Алексеевна, нужно поговорить, — Макар Игнатьевич вышел из кабинета и позвал женщину.       Заведующая, прикладывающая к носу прохладную металлическую ложку, хмурилась и злилась.       — Мария Алексеевна, поскольку на ХХ33 год я являюсь главным в школе, то мне бы очень хотелось с вами поговорить. Не догадываетесь о чем? — мужчина сложил руки на груди и недовольно посмотрел.       — Нет, не догадываюсь. Я считаю, что строгость в воспитании — главное. Не нужно позволять воспитанникам и воспитанницам поднимать руку не педагога и пререкаться с ним, — Мария Алексеевна приподняла голову, чтобы казаться важнее.       Макар Игнатьевич вздохнул, насыпал табака в трубку и закурил.       — Поставим вопрос так: вас когда-нибудь били? — мужчина сделал несколько шагов вперёд.       Заведующая испуганно отпрянула.       — У вас нет прав поднимать на меня руку! Я… Я буду жаловаться! — заверещала она.       — Вы правы, таких прав у меня нет и быть не может, — тихо ответил Макар Игнатьевич, откладывая трубку.       Мужчина резко замахнулся, но опустил руку не отвесив удара.       Мария Алексеевна закрыла голову руками.       — А теперь ответьте, почему вы не стояли смирно? Почему вы не приняли наказание? Может быть, я считаю, что вы его заслужили, — вскинул брови Макар Игнатьевич.       Женщина замялась, не находя, что ответить. Она бормотала что-то невнятное, оправдывалась и смотрела на мужчину с неким страхом.       — Я — взрослый человек, которого не нужно воспитывать. Меня уже в полной мере воспитали мои родители. А у этих беспризорных нет того, кто бы их воспитал, — фыркнула Мария Алексеевна. Макар Игнатьевич ничего не ответил. Он подошёл к шкафу и открыл дверцу. Петли противно заскрипели, требуя смазки. Мужчина достал оттуда несколько личных дел.       — Взгляните на это. Три разных человека, которые живут и учатся здесь. И подумайте, кого из них кто воспитал, — Макар Игнатьевич протянул заведующей папки.       Желтоватая бумага, в некоторых местах заляпанная воском от свечи, рассказывала огромную историю маленького человека.       — Что я должна увидеть? Читаю: Неродова Юлия Александровна, год рождения: ХХ20, — на фотокарточке, прикрепленной к личному делу, была изображена девочка лет девяти-десяти с длинными темными косами.       Макар Игнатьевич вздохнул и ткнул пальцем в строку.       — Родители: отец — прочерк. Мать — Антонина. Дома ночует редко, выпивает. Родственники: Николай, Зоя, Григорий, Раиса, Михаил, Георгий, Галина Неродовы. Пришла добровольно. Физическое состояние ниже среднего. Истощение в лёгкой степени. Проблем с учебой не имеет, проблем с поведением не имеет, — зачитал мужчина и взглянул на Марию Алексеевну.       — Я совершенно не понимаю, что мне нужно увидеть? Обычная девчонка, сбежала из дома и живёт теперь, — фыркнула заведующая, без интереса пробегая глазами.       Макар Игнатьевич отложил папку и раскрыл другую, более потертую и толстую.       — Дягелев Александр Иванович. ХХ17 года рождения. Курская чего-то там… Родители… Ага… Это не интересно. Отличается особой нестабильным поведением и резкой смены настроения. И что? Пацан, которого никто не воспитывал. Наверняка карманник, лентяй и будущий алкоголик, — Мария Алексеевна демонстративно отвернулась от текста, не желая дальше читать.       Макар Игнатьевич вздохнул, выпустил несколько колец дыма и убрал папки обратно в шкаф. Он молчал.       В комнате повисла звенящая тишина.       — Можно тысячи лет спорить о педагогике, о послушании и уважении ко взрослым. Замечали ли вы, что видите только то, что знаете? Стоит ли учить вас видеть что-то иное? — задал вопрос мужчина, проводя пальцем по усам.       Мария Алексеевна возмущённо взглянула. Да кто смеет ее учить? Какой-то учитель из Уральского городка! Ее, педагога из столицы, поучают!       — Не возмущайтесь. Вы знаете одних детей — домашних, послушных, чистых. Я знаю других и вижу их каждый день. Они никому не нужны. Ни другим, ни себе. Окажись вы на их месте, сомневаюсь, что вы бы захотели даже вежливо улыбаться, — Макар Игнатьевич подошёл к заведующей совсем близко, смотря ей в глаза.       Мария Алексеевна испуганно отпрянула назад.       — Их били. До потери сознания. Я сам не знаю какие ужасы были с ними на самом деле, а не в этих глупых бумажках! Мария Алексеевна, я прошу вас, не трогайте их. Их бесполезно просто выпороть. Вы их не стыдите и не делаете им больно. Анга вас могла убить. Могла! Вы это понимаете своей тупой башкой?! — вдруг закричал Макар Игнатьевич.       У Марии Алексеевны подкосились ноги. Она осела на стул и обхватила голову руками.       — Я напишу о вас Нар.Образу, если вы не начнёте искать общий язык с детьми. И будет очень плохо, если вы не найдете. В лучшем случае, вернётесь в Петроград. В худшем… — Макар Игнатьевич успокоился, вдыхая дым из трубки. — В худшем, выйдете из школы ногами вперёд. Аккуратнее.

***

      Утро воскресенья начиналось в школе всегда с одного и того же: с полного хаоса.       На кровати царила полная анархия. Кто-то лежал поперек, кто-то сверху, кто-то свернувшись клубочком, кто-то в обнимку. Анга обнимала подушку, набитую соломой, положив голову на живот Сани, посчитав, что он намного мягче подушки. Сашка перекинул ноги через спинку кровати и укрывался полотенцем. Марат спал на животе, просто потому что на его широкой спине пристроился мальчик лет пяти-семи. Так спали все и всегда, никого не стесняясь и не ругаясь. В этом хаосе было что-то близкое и теплое.       — Шесть утра! Подъем! Подъем, я сказала! — раздался противный звон колокольчика, которым обычно объявляли о начале урока.       — О Господи… Что за условия… Что за похабщина и антисанитария! — колокольный звон смешался с визгливым голосом.