Поганая молодежь

      Ангу гоняли по разным поручениям: то за водой, то за тряпками, то кому-то что-то передать.       И при этом, нужно было строить из себя дурочку, которая ни слова по-русски не понимает. На армянском Анга шпарила неплохо, а если начинала нервничать, вообще, русский «забывала».       Главное — случайно не ляпнуть что-то на русском, чтобы не заподозрили. Хотя Анга и сама толком не понимала, зачем Марат просил говорить только по-армянски. Девочка ругалась и тащила тяжёлый ящик с браком. Поднять его не хватало сил. Руки и так стёрлись в кровь и покрылись неприятными волдырями от постоянного таскания вёдер и мытья полов.       Перетащить ящик из контрольного цеха в «куда-то на другой конец завода» было тяжело. Нет, крепкий мужчина-погрузчик справился бы быстро, взяв в руки груз, но не отличающейся силой девочке-подростку даже сдвинуть ящик было тяжело.       Пропыхтев целый лестничный пролет, Анга вытащила ящик в коридор второго этажа и села на пол, перевести дух.       Девочка обняла колени и опустила кучерявую голову.       Сердце колотилось бешено, а руки нарывало. Хотелось пнуть ящик, обматерить всех и вся и свалить куда подальше.       Скрипнула дверь, пропуская солнечный свет в темный коридор. Анге было как-то слишком безразлично, кто стоял за дверью и что он скажет, увидел лохматую девчонку.       — Ой, какая маленькая! Ой, какая хорошенькая! — Ангу вдруг ласково погладил по голове.       Девочка удивлённо подняла голову. Гладить по голове раньше могли только Санька с Макаром Игнатьевичем, но это были ни тот, ни другой. Другие люди к девчонке никакой ласки обычно не проявляли.        Перед ней стояла молодая девушка с темными волосами, собранные в косу. Она ласково поглаживая Ангу по голове.       — Ариадна, ну ебаный в рот! Чё ты сюсюкаешься?! Это взрослая девка. Или у тебя какая-то страсть к тем кто помладше? — из комнаты высунулся хмурый парень в черной робе механика, болтавшейся поверх растянутого серого свитера.       — Ну она же ребенок. Маленький. Ей тоже хочется чтобы ее и любили, и жалели иногда. А никто этого не делает — девушка еще раз аккуратно провела рукой по кучерявым волосам.       Анга терпела. Ей очень хотелось ругнуться: «Ну кто разрешал трогать? Ну куда руки тянешь?!»       — Ներեցեք, ես պետք է գնամ, — тихо-тихо проговорила девочка, поднимаясь с пола. — Куда нах?! Чё ты пиздишь, что по-русски не балакаешь? Я все знаю, говоришь, ещё как! — парень вдруг сделал один широкий шаг и оказался совсем рядом с Ангой.       Он вдруг резко подхватил девочку на руки и потащил в сторону кабинета.       Анга завопила и дернулась, но тут же была схвачена крепче. Ладонь, пахнущая машинным маслом крепко зажала рот, не давая даже попытаться издать звук.

***

      Санька прятался на складе. Он почти плакал. Нос тек, а глаза чесались. Из груди рвались всхлипы. Было даже не столько больно. В первый раз ремнем отлупили что ли? А рубашка? Грязно-голубая, широченная и длинная, рваная и заштопанная, наверное, раз пятьсот! Она была одна. Одна единственная!       Санька шил криво. Неровные стежки ещё больше портили вид рубахи, окончательно превращая ее в тряпку. Оторванный кусок рукава был весь порван, и его было проще выбросить, чем зашить, но Сашка не сдавался и продолжал свою неблагодарную работу.       Почему кто-то просто родился в богатой семье и может не трястись над несчастной тряпкой?!       Санька вытер слезы ладонью и убрал иголку.       Зашитое выглядела ужасно: кривой шов делал рукава слишком глупыми, стянутыми гармошкой.       Мальчик надел рубашку и скривился. Стало вдруг слишком противно.       Являться в таком виде в школу было нельзя. За порванное отругает Макар Игнатьевич, за заплаканные глаза просто засмеют.       Сашка сдвинул несколько ящиков, обустраивая себе лежбище. Спать на ящиках было неудобно и больно. Грубые деревяшки оставляли занозы и больно впивались в бока, но Санька было плевать. Он свернулся клубком и обнял самого себя.       Да плевать, что Макар Игнатьевич будет ругать! Лишь бы с Ангой не встретиться. Не казаться плаксой перед ней!