Поганая молодежь

      Анга шла аккуратно, стараясь не шуметь. Босые ноги шли по холодной земле. На душе было тошно и пусто. Делать ничего не хотелось. Она не видела смысла даже идти. Но идти было нужно.       Курить хотелось жутко. Рука сама тянулась к пачке папирос и спичкам. Анга одергивала себя, напоминая, что потом прилетит от Макара Игнатьевича, но грусть была явно сильнее страха порки.       В голове вдруг щёлкнула мысль: а что если купить две пачки, сказать только про одну, а потом доложить папиросы в известную пачку, мол, две папиросы в день выкурила, как договаривались.       Анга толкнула тяжёлую дверь табачной лавки.       — Здравствуйте, пачку «Морских», — девчонка хотела показаться храброй, но усталый голос дрогнул.       Продавец неодобрительно посмотрел на девочку, на ее серое платье с коричневым фартуком, на босые, не по холодной погоде, ноги.       — Тебе шестнадцать лет хоть есть, маленькая — усмехнулся мужчина. Анга обиженно надулась.       — Дядь, не ерундите, продайте. Я же всегда к вам хожу — девочка топнула ногой, но тут же пожалела. Замёрзшая ступня отозвалась болезненным покалыванием.       Мужчина закатил глаза.       — Теперечи не положено продавать. Сказали малышей из лавки гнать. Катись отсюда — он хлопнул рукой по столу, отмахнулся.       Анга возмущённо фыркнула, но курить хотелось так сильно, что искать другую лавку не хотелось.       — Дядьк, ты меня сколько лет знаешь? Я и так по две папиросы в день курю, часто тебя не достаю! — девочка скрестила руки на груди.       — Курила бы по две, не бегала бы ко мне через день. Ты только вчера приходила! — продавец взял девочку за плечи и вышвырнул из лавки.       Анга пошатнулась, чуть не упала на каменную мостовую. В сознании пробежал отвратительных холодок. Рука сунулась в карман за пачкой, нащупала смятый бумажный коробок. На ладонь выпало две папиросы. Две! Где ещё двадцать три? Неужели за двое суток..... Нет, Анга не хотела об этом думать. Она даже не заметила как скурила пачку за два дня. Ох и попадет. Это же большие двенадцати штук в день! Девочка закрыла лицо руками. Захотелось закричать.       Лёгкие отозвались глухим кашлем. Непонятно, было это от подступающей простуды или просто от дешёвого курева.       — Дядь, купите папиросы — без надежды попросила Анга мужчину в пиджаке, заходившего в лавку. Он брезгливо взглянул на босоногую девчонку, отвернулся.       — Давно пора всех паразитов и шпану в тюрьму засадить! — фыркнул мужчина, громко хлопнув дверью.       Анга показала ему в спину язык и сунула обледеневшие руки в карманы фартука.       Горько стало на душе. Разве она, девочка, в платье, даже в относительно чистом, пусть в мятом, но не в рваном фартуке, похожа на шпану? Похожа. Может и не на бандитку, но уж точно к приличным особам ее отнести было нельзя. Раньше не это было плевать, все такие, рваные, полуголодные, походящие на помойных крыс, а не на детей. А сейчас. А что сейчас? Разве новое платье закроет бывшую уличную натуру? Разве превратит Ангу в нормальную девочку? Нет. Как выглядела беспризорницей, так и осталась!       Девочка свернула с каменной дороги на грунтовую, завернула за дом. Вдали мелькнул покосившийся деревянный забор.       Грязь от длительных дождей, размочивших дорогу, липла к ногам. Анга старалась идти аккуратно, но ноги сами проваливались в лужи.       Девочка и не заметила как закурила. Желудок, сводивший от голода отпустило. Лёгкие сдавило неприятной болью.       Анга завернула за угол школы и склонила голову.       — Цыганский ребенок, поди сюды — басистый голос прорезал воздух не хуже ножа.       Девочка вздрогнула. Пальцы сжали папиросу. Тлеющая бумага обожгла ладонь.       — Ко мне в комнату, пачку на стол — Макар Игнатьевич скрестил руки на груди. Он не говорил ни слова лишнего, будто что-то уже знал, что-то видел. Ноги подкосились. Нет! Ну нет! Мужчина опустил глаза в землю, рассматривая жухлую траву. Взгляд упал на босые ноги, дрожащие от холода.       — Ты чего без обуви? Заболеть решила? — подзатыльник прилетел легкий, едва ощутимый, но Анга вздрогнула.       — Нету ее — голос вдруг стал тихим-тихим, сиплым.       Макар Игнатьевич вздохнул, кивнул в сторону двери. Глухо скрипнуло прогнившее крыльцо. Вздрогнули стекла в оконных рамах от хлопка двери.       Босые ноги ступили на доски, прошлись до конца коридора, остановились. Анга поежилась от холода, прошмыгнула в кабинет. Появилась желание прижаться к едва теплой буржуйке, так, чтобы кожа покрылась волдырями от ожога, залезть в огонь, лишь бы не было холодно.       — Вот только не.заболей — Макар Игнатьевич вздохнул и поставил на буржуйку кастрюлю с водой. Анга шмыгнула носом, поежилась, ещё плотнее обняв себя.       — Ан, у меня нет теплых у самого, неоткуда достать. Не знаю что делать, нужно что-то придумать. Твои сапоги сейчас где? — учитель упорно ломал голову.что делать. Ну не ходить же ребенку до морозов босиком! А если такой ребенок не один, а несколько?       Дети, дети, как же они быстро растут. Год прошел, и хорошее сапоги не налезают.       — Малы стали. Не могу в них ходить — Анга села поближе к печи, поджав пол себя ноги.       Макар Игнатьевич нахмурился, приоткрыл дверцу шкафа, постоял с минуту, глядя куда-то в глубину, что-то достал, что-то переложил.       — Свою старую обувь отдай Юльке Неродовой, у нее нога меньше твоей, ей должно подойти. А ты . ты… — мужчина окинул взглядом шкаф и достал два застираеных куска ткани и швырнул их на стол.       Учитель больше ничего не говорил. Он ходил по комнате, перекладывал вещи, потом налил воды из бочки в ведро, снял с печи кастрюлю.       — Суй ноги в ведро, отогревай. Да не бойся, тут не кипяток. Бегом! — Макар Игнатьевич рявкнул так громко, что девочка вздрогнула.       Горячая вода обожгла заледеневшие ноги. Покалывание, казалось, пробрало до мозга.       — И не пищи мне тут, грейся. Заболеешь — умрёшь. А мне вас хоронить не хочется. Надо пороть — буду пороть, надо лечить — буду лечить. Хоронить не буду, не смогу — последнюю фразу Макар Игнатьевич сказал совсем тихо, едва различимо. Дети умирают, такое бывает. Тиф, туберкулёз, да даже простуда! Мало заразы вокруг? Ослабший отнедоедания и нехватки витаминов детский организм становился хрупким, больным. Дети умирали, такое случалось, только Макар Игнатьевич не хотел об этом вспоминать. Как же страшно будет однажды найти Саньку в петле, Ангу, Юльку, Марата, Иринку, младших ребят, без дыхания, как же больно будет вновь закидывать худое детское тело в снег, потому что земля мёрзлая, хоронить нельзя. Не все дети переживают зиму, не всегда.       Анга нерешительно опускала ноги в воду, затем морщилась от покалывания, затем снова опускала. Разговор с Дядькой не шел. Вот как можно пошутить, завести речь о своем: о работе, о Саньке, когда Макар Игнатьевич молчит, не курит трубку как обычно, не поправляется покрывающиеся проседью усы.       Сидели долго. Слышалось тиканье часов, изредка поскрипывали половицы, когда тяжёлые шаги проходили от стола до ула, к буржуйке. Вода остыла через пол часа, перестала казаться такой огненной.       Макар Игнатьевич протянул Анге куски ткани.       — Хоть портянки замотай. А то закоченеешь. Сентябрь — не май. Солнышко светит, но не греет — мужчина усмехнулся, вышел из комнаты и оглушительно громко хлопнул дверью.       Он не злился, просто ярость его не лилась через край, а капала, смешиваясь с заботой.