Поганая молодежь

      Макар Игнатьевич срезал один тонкий прут. На душе стало противно. С одной стороны в голову в голову влезли воспоминания из юности, когда ещё Макар, мальчишка, гимназист, лежал заголенный по пояс на скамье. Лежал он не редко, но и не часто. Не первый хулиган, но и не тихоня. Да, Макара иногда секли так, что следы от розги не сходили неделями. Воспоминания об этом были самыми неприятными.       С другой стороны думалось, что сегодня придется самому становиться тем самым воспитателем из гимназии. Когда ремнем всыпать, линейкой или просто отшлепать — это совсем другое, по-отцовски что ли. А розги … Они почему-то всегда шли в комплекте с гувернером или армией.       Была ещё липкая неприятная мысль о том, что придется сечь розгой впервые, а наказуемым даже не парень, а девчонка. Тут уж лучше надо что бы женщина порола, но Мария Алексеевна и так все эти скамейки считает неправильными, а да и забьет же ребенка.       Макар Игнатьевич через силу срезал ещё один прут. Где-то в голове оставались навыки, так что обе розги вышли аккуратными, без тонких кончиков, чтобы не оставлять просечек. Учитель мысленно усмехнулся. Если бы он преподнес воспитателю такие прутья, то точно бы получил в десять раз сильнее за эти срезанные концы. Но сейчас Макар выбирает сам чем наказывать, и никто не запретит ему срезать только два тонких прута.       Вот Анга дура! Дура, каких свет не видал. Вот почему нельзя просто курить по две папиросы в день!       «Эх, Анга, Анга, тебе лежать, а мне ведь сечь» — с какой-то грустью подумал Макар Игнатьевич, взмахивая прутьями. По-хорошему их бы замочить в ведре, а лучше — в солёной воде, да только жалко девчонку. Ладно пацана высечь, а девочку как?       Макар Игнатьевич вошёл обратно в школу, прошёлся по скрипучему полу коридору. Прогнивающие доски выглядели ненадёжно, учитель боялся, что однажды под кем-то они провалятся, но средств на замену полов не было.       Учитель толкнул дверь своей комнаты, убирая прутья за спину.       Между шкафом и стеной, оперевшись локтем на угол стояла Анга. Кудрявые волосы, упавшие на лицо, скрыли заплаканные глаза. Спина изредка вздрагивала от глухих всхлипов.       У Макара Игнатьевича даже руки опустились. Анга, обычно смеющаяся, даже после наказания, стояла и тихо плакала. Что-то было не так!       — Ана, говори. Говори что с тобой происходит! — мужчина развернул девочку лицом к себе и заглянул в ее черные глаза.       Анга зажмурилась, и из глаз ещё сильнее полились слезы. Почти опустившись на пол, девочка обняла себя и зарыдала в голос.       Макар Игнатьевич убрал прутья и взял под руки Ангу. Будто девочка совсем ничего не весила, мужчина поднял ее на руки и аккуратно покачал, будто она была маленьким ребенком.       — Чего случилось. Чего плачешь — в речи не слышалось вопросительной интонации, но вопрос был задан и ждал ответа.       Анга попыталась вытереть слезы, но только размазала солёную воду по щекам.       Макар Игнатьевич вздохнул, сел на скамью, все так же удерживая девочку на руках.       — Маленькая, ты чего? Больно что ли? Слушай, ты пол сотни ремнем хватала и не плакала. А тут ладонь — учитель сцепил пальцы в замок, создав мнимые оковы.       Макар Игнатьевич где-то читал, что нельзя так с подростками обращаться. Нельзя сюсюкаться, обнимать, успокаивать. Писали так во всех книгах о педагогике, но Макар Игнатьевич был для этих детей больше, чем просто педагогом или заведующим. Он заменил этим беспризорникам родных. Кто если не Макар Игнатьевич будет давать защиту и любовь? Если не будет любить близкий человек, будет любить улица, а улица воспитывает человека как вид биологический, наплевав на все нормы морали. И выйдет в мир не личность, а лишь оболочка, не способная на развитие.        — Тише, тише. Я не маг, и не Бог, твои мысли читать не умею. Что у тебя случилось? — Макар Игнатьевич погладил девочку по голове.       Анга вздрогнула, закрыла лицо руками и прошептала так тихо, что слова выходили едва различимыми.       — Я устала, просто устала, простите — девочка всхлипнула.       Учитель не смог ничего сказать. Все устали. И ладно, ведь труд сделал из обезьяны человека, но был бы это труд, а не издевательство, голод, бессонные ночи.       — Что с руками? — испуганно спросил Макар Игнатьевич, перехватывая запястье Анги и задирая рукав платья. Тонкая костлявая рука была покрыта нездоровыми высыпаниями. Кое-где кожа потрескалась, покрылась синяками.       — Я не знаю. Фельдшер сказал не хватает каких-то винов. . — девочка аккуратно провела пальцем по коже, поморщилась и уставилась заплаканными глазами на мужчину.       — Витаминов — поправил Макар Игнатьевич, рассматривая россыпь пятен. — Как давно это у тебя? Анга задумалась, зажмурилась чтобы лучше подумать.       — С середины июля где-то. Ну, тогда только пятна начали появляться — пожала плечами девочка, отводя взгляд в стену, будто там происходило что-то интересное.       Макар Игнатьевич выдохнул, но тут же толкнул девчонку к себе на колени. Рука сама потянулась к прутьям на столе. Учитель знал, что через слой одежды, тонкие розги чувствоваться будут плохо, да и замаха не получится. Но не было цели наказать ребенка больно, а так, просто отругать.       — У меня вопрос: ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕГДА ВСЕ ГОВОРИШЬ В ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ — Макар Игнатьевич легонько хлестнул прутьями.       Анга растянулась на коленях и обмякла. Удары выходили едва-едва ощутимыми, но жар разливался волной по ниже спины.       — Почему нельзя было сказать что у тебя что-то с руками? — учитель снова стегнул прутиком.       Девочка всхлипнула.       — Ещё и куришь, как паровоз! Вот за курение как минимум нужно было отстегать по голому, да не могу. Прутом вообще через одежду не принято, да только ты в платье, а это и ноги заголять. Неправильно это. Да ну эти розги — чертыхнулся Макар Игнатьевич отшвырнул прут и с силой шлепнул девчонку.       Анга что-то невнятно промычала и схватилась ладонью за штанину. Макар Игнатьевич влепил ещё несколько шлепков.       — Завтра на работу не идёшь. Будешь обпиваться еловым чаем. Да, знаю что ты его не любишь, но витамины больше брать неоткуда. Будет возможность — пойдешь к фельдшеру — учитель закрыл глаза. Дети — сплошная морока