Coffee with milk

Под тихое, ритмичное сопровождение музыки — больше смахивавшей на «сопли» о болезненном расставании — их казалось бы незаметно обступала толпа людей, облаченных в звериные маски. В каждом из которых проскальзывала скрытая опасность. Интерес, с которым на неё пялились, ничуть не отличался от азарта, испытываемого изголодавшимся падальщиком — выжидавшего поры, когда поймавший несчастную жертву зверь уйдёт, оставив недоеденные останки. Ранее поглощённые танцем, хмыри стоят неподалёку: таращатся, с трудом удерживая себя от адской карусели на ногах. Из-под непроглядных, глубинных впадин её пожирали взгляды — изучали, словно новоприбывшую в их местный зоопарк обезьянку, перешептывались между собой. Попавшая в её поле зрения, «олениха» на пару с девушкой в кошачьей маске держались стены, смотря за ситуацией издалека. Коренастая барышня в рогатой маске коснулась плеча крохотной «кошки», настойчиво дёрнув ту к выходу. Последняя не обратила на это и малейшего внимания — продолжив пристальное наблюдение за девушкой у барной стойки. Пульсация крови ощутима через грязные бинты, толстым слоем покрывавшие гниющие раны. Ранее нахваленный пиджак потяжелел, нагрузив ослабшие плечи девушки — затруднив и без того сбившееся дыхание. Жар усиливался, раздражал, выводил на неподдельную ярость. Она знала: стоит ей лишь шевельнуться — сорвётся, и глазом не моргнёт, как размажет лысую башку о ближайший острый угол стойки. Перед ней — багровая пелена, знакомая ей с давних времен: когда вспышки агрессии не поддавались ни внутреннему, ни внешнему контролю. Настойчивые руки крепко сжались на талии, притягивая ближе. Когда её кулак достигает лица Уильяма, тот теряет равновесие. Его голова откидывается назад от силы удара, потянув за собой всё тело. С грохотом обрушивается на пол, вызывая взволнованные крики у случайных зрителей. Вай набрасывается, дарит вышибале «память» о сегодняшнем вечере отточенными ударами в челюсть, нос, по его бледной влажной морде. Тёплая жидкость покрывает пальцы — явный признак, что пора остановиться и отступить. Но этого оказывается недостаточно. Она подносит большие пальцы к его глазницам — с каждым прошедшим мгновением надавливает с новой силой, до неистового крика, доносившегося от «страдальца». Картинки избиения проносятся перед глазами, когда в действительности Вайолет бездействует. Стоит, сцепив зубы до скрежета; ощущая, как острый предмет касается её спины, опасно приблизившись к точке — нужной, чтобы задеть спинной мозг и парализовать её тело до конца жизни. Она непроизвольно хмыкает, подсчитывая разы, когда ей грозились выстрелом или режущей раной. Выискав в памяти недавний случай с разыгравшейся Кейтлин — прозревает: подобных инцидентов было слишком «дохера», чтобы её удивить. Вай остаётся лишь созерцать немое кино: рот барменши открывается-закрывается в беззвучном диалоге — настолько быстро, что прочитать что-либо по губам невозможно. Голова, как и прежде, направлена выше её уровня: Кирамман обращалась не к ней. — Убрал от неё руки. Сейчас же. Вайолет с трудом разбирала приглушённые голоса. Громила вопросительно вскинул бровями, расхохотавшись после. — Что это с тобой? «Серая мышка решила обнажить клычки»? — с заявкой на провокацию дразнил он Кирамман. — Может, стоило сразу донести Сэму, как ты безбожно водишь сюда блохастых дворняг? Уильям надавил острием на поясницу Вай, заставив ту скривиться от боли. Тошнота без промедлений подступила к горлу — едва тонкое лезвие прошлось по коже. Кейтлин одарила знакомую тревожным взглядом. Не беря в расчёт оный, нервозность девушки проявлялась лишь в мелком подёргивании бледных пальцев. Кирамман по-прежнему холодна, от неё веет стальной серьёзностью и напористостью, но в отношение Вайолет она невольно смягчалась, обнажая неподдельное беспокойство. Её вдруг окликнул мужчина в возрасте, одетый в чудаковатую пляжную футболку с пальмами — Бармен, два коктейля с водкой для этих прекрасных дам! — Причудливый незнакомец, пьяный до чёртиков, не смог усесться на барном стуле, но, к счастью (или не совсем), равновесие ему сохранили две «крольчихи», подхватившие того под руки и едва слышно хихикавшие. «Выживший» устремил мутные глаза в сторону барменши. — Пошевеливайся! Кейтлин вяло улыбнулась, прикрыв глаза. Сумел бы человек, работающий в сфере обслуживания, стерпеть подобное в свой адрес? Вероятно, с трудом, сцепив зубы и осушив стакан с дерьмовым спиртным до последней капли — смог бы. Но что, если подобных стаканов становится в разы больше ожидаемого? Кирамман с хлопком опустила увесистый кулак на стойку. Вайолет, и близко не предугадав действий девушки, вздрогнула — заработав ещё один заметный порез на пояснице. Заострённые черты лица ожесточились, брови нахмурились. Её щёки втянуты, сжаты зубами с внутренней стороны. Один её вид говорил о том, что сейчас произойдёт «взрыв». — Прошу прощения, мужчина, можно обратиться? — спохватилась Кирамман, повернувшись в сторону заурядного пьяницы. Тот незамедлительно качнул головой: то ли от опьянения, то ли в одобрительном знаке. — Пошли-ка вы нахуй. — Повернулась к вышибале. — И ты. И ты катись нахуй, чепушило лысое! Глаза мужчины в пляжной футболке, казалось, повылезали из орбит. Кейтлин сорвала бейдж с символикой заведения, кинула его на пол. Девушки в кроличьих масках, неоднозначно переглянувшись, приняли сиюминутное решение оставить разозлившуюся барменшу одну, слившись с толпой. Кирамман не ждёт: покидает барную стойку, растворяясь в том же людском болоте прежде, чем оказаться прямо перед Вай. Лица окружающих заставляют девушку забыть о вышибале, тычущему — вероятно — перочинным ножом ей в спину, и глупо зардеться от гордости за Кейтлин. Вайолет, ошарашенная произошедшим, расплывается в задорной улыбке: «Моя школа!» — Ух, какой эффектный способ уволиться! — с искренностью и сарказмом пополам оценил амбал поступок Кирамман. — Так, и что теперь? — Он отодвинул Вай, не уводя нож. Нагнулся так, что его глаза оказались на одном уровне с «Матильдой». — Прекрасно ведь понимаешь: бабки, что получаешь здесь, сможешь заработать лишь отсасывая у старых, похотливых чмырей. Если они, конечно, подпустят тебя к своим членам. Вайолет, будучи сыта по горло «попутавшим все берега уёбком», вспыхнула, позволив кулакам захватить власть над мозгом... ... И лишь шлепок, раздавшийся совсем близко от неё, смог отсрочить неизбежное. Здоровенная голова не сдвинулась с места. Отовсюду продолжали доноситься неистовый смех и резвые присвистывания. Свободная рука поднялась к лицу, поглаживая свежее место удара — на щетинистой щеке красовался красный отпечаток ладони. «Матильда» (для друзей и знакомых — Кейтлин Кирамман) отвесила ему пощёчину. Вокруг них собралась приличная толпа зевак — зрителей, включая других работников бара, ожидавших продолжения. Уильям выпрямился, глаза его залились кровью. Время замедляется, едва громила замахивается на наглую барменшу — осмелившуюся на поступок, убивший его репутацию одним «шлепком». Далее — тёмная пелена. Вай чувствует потную поверхность шеи под своими пальцами — ощущает силу, с которой массивное тело спотыкается о выставленную ей ногу. Совершает резкий рывок корпусом. Осознает, что перебрасываемый через себя вес вдвое больше её собственного — едва слышит жалостный хруст собственных суставов. Вникать в происходящее она начинает лишь со звона, с которым перочинный нож отлетает на пол — аккурат в сторону прижавшейся к прилавку Кейтлин. Амбал, застанный врасплох, приземляется на барную стойку, сметая своей громадной тушей бокалы со спиртным. Вай быстро подаётся вперёд — набрасывается на доселе дезориентированную тушу. Мелькавшая картина повторяется: её кулак несколько раз соприкасается с бычьей рожей — размазывая смесь из слюней и крови по всему лицу. Испытываемое ею наслаждение сравнимо с глотком элитного десятилетнего «Хеннесси». Она вновь заносит руку и успевает сломать вышибале нос, пройтись по бульдожьей челюсти перед тем, как её руку перехватывают налету. Вайолет не успевает увернуться — одним броском оказывается на земле. Сила, с которой наносится удар, впечатывает её голову в наливной пол. Резкая боль пронзает лицо, начиная со лба и заканчивая подбородком. Подступившие слёзы застилают глаза. Кто-то хватает её за волосы, рывком поднимает на ноги, чтобы нанести ещё несколько ударов: в ребра и незащищенный живот. Чужая рука крепко сжимает предплечье — сжимает до боли. Вай успевает вывернуть плечо, заряжая локтем в подбородок одному из «мудил». Ударяет снова. И снова. До хруста собственных костяшек. Удар по направлению к лицу приходится в висок одного из амбалов, отправляя того в заслуженный нокаут. Следующему уродцу так же не посчастливилось: ему не удаётся увернуться от свинга. Она притягивает его за воротник рубашки — успевшую окраситься в бордовый — переносит вес на левую ногу и пробивает лбом голову секьюрити. Успевает прикинуть: «она раздавала пизды одновременно трём вышибалам». — Ах ты, плешивая сука! — доносится сзади рык Уильяма. Сильная рука надавливает на голову — оклемавшийся бугай бьёт в печень. Она вновь оказывается на полу — только в этот раз над ней нависает Уильям. Здоровяга ударяет кулаком по окровавленному лицу. Вайолет не жалели, одаривая новыми ударами обездвиженное тело. Неразличимые крики доносились из толпы. Кричали её имя. Вай безмятежно наблюдала, как чёрная губа Уильяма ползёт вверх при каждом наносимом ударе — оголяя жёлтые, прогнившие зубы. За ухмылкой скрывался дикий, звериный оскал. Радостный восклик публики подзадоривал его, подбивая на шоу помасштабнее. Он выжидает паузу, тяжело дышит по причине сломанной переносицы — совершенно точно не срастётся прямо. Окидывает её взглядом, понятным только им двоим. Его руки сползают ниже, смыкая их на тонком горле — паника захлёстывает девушку, когда доступ к дыханию оказывается надёжно перекрыт. Она бьётся в тщетных попытках поднять обессиленные руки — зажатые тяжёлыми ногами мужчины. Уильям давит сильнее — опасно сдавливает гортань большими пальцами. Секунда — и пространство вокруг похищает ненавистная тьма, скрывая озадаченные лица в потаённых углах, не оставляет после себя ничего, напоминавшего реальность происходящего. Вай хрипит, напрасно дёргает ногами. Хочет оторвать его пальцы от своего горла, въебать ему, ещё и ещё, но не может — «нихуя не может». Он душит сосредоточено, целеустремлённо, с нечеловеческой силой, пока у неё вовсе не потемнело в глазах... ... И он не упал на неё плашмя. Тьма не исчезает. Вай жадно глотает воздух, с каждой порцией кислорода — скручиваясь от невыносимой боли. Казалось, что гортань раздавлена, сплюснута в сплошной блин. Шум в голове и слепота — не единственное, что мешало Вай дышать. Огромная туша весом около ста десяти — всё ещё на ней. В последующих вдохах жгучая боль схватывает горло в спазмах — распространяясь ниже, к лёгким... Вероятно, это момент, когда она рождается заново: когда тело здоровяка стаскивают с неё, когда лёгкие за один вдох наполняются кислородом, вызывая приступ нескончаемой боли — Вай будто чувствует каждый затерявшийся осколок своих пострадавших рёбер. Зрение постепенно проясняется, хоть один глаз и не представлялось возможным открыть: удар оказался достаточно сильным, чтобы вызвать серьёзный ушиб. Она лихорадочно вздымает грудь, в глубине души — надеется вырвать теперешнюю боль, обхватив себя руками. Яркое освещение сильно резало выживший глаз. Понадобилось время, чтобы приоткрыть его, взглянуть на происходившее вокруг — уловить перед собой очертания Кейтлин. Запыханную, растрёпанную, державшую в руках старенький огнетушитель. На Вайолет нисходит понимание. — Вай! — спохватывается Кирамман, роняя не пригодившийся предмет из рук. Она чувствует холодную, гладкую ладонь на своей щеке, аккуратное прикосновение большого пальца у подбитой скулы. Прикосновение, за которое она могла отдать многое. «Отдать нахуй всё». Кейтлин прикрывает глаза, соприкасается с Вайолет лбами — вновь лишая воздуха, лишая мыслей. — В-вай… — Она отстраняется, бегает глазами по её телу. Во взгляде читалось лишь страдание. — Всё будет хорошо, слышишь? Сейчас... сейчас мы свалим отсюда. Вайолет открывает рот в немом ответе. Хочет поделиться с ней всем, что у неё на уме. О том, что не сможет держать тяжёлые веки открытыми — если рядом не будет её. О том, что будет держаться в сознании до последнего — чтобы насладиться её образом как можно дольше. О том, что не чувствует ног. Протяжный, жалобный звук срывается с окровавленных губ, когда её подхватывают под руки. Ноги волочатся по земле. Тело, издавна привыкшее к регулярным побоям, каждой костью кричало о своей боли. Холод, навеянный тьмой, пробрался под кожу, заставляя содрогнуться. Вай, привыкшая слепо действовать в одиночку, отказываться от любого вида помощи — зная, что плата за возможные риски будет вдвое больше — оказалась в руках человека, которому поклялась не доверять. Обездвиженная — лишь тешилась мыслью, что её не оставили на растерзание местным торчкам. Она чувствует, как горячие руки обхватывают её — удерживают так крепко, будто она вот-вот выскользнет. Вай — впервые за всю свою жизнь — чувствует себя беззащитной. Слабость нарастает с каждым новым морганием, беззазорно отбирая у неё оставшиеся силы. В руках Кейтлин она чувствовала себя… безопасно? Никогда прежде о ней не беспокоились: кому бы пришло в голову заступиться за такую, как Вай? Если упадёт — обязательно встанет, если что-то пойдёт не так — всегда вырулит. «Как бы, блядь, не так...» Извергавшиеся вслед проклятья от местного контингента скрываются за тяжелой металлической дверью — с выходом на поверхность приходит невероятное облегчение. Прежняя музыка — едва различима, растворена в гудении ночной жизни. Лишь тогда она замечает, насколько неровным было дыхание её «ангела-хранителя». Шаги отяжелели, жар чужого тела становился сильнее. Сделала бы она то же самое, окажись Кейтлин на её месте? «Да без раздумий». В глубине души Вайолет знала: пока она рядом — никто не посмеет навредить Кирамман. Единственное, о чем жалеет, — до сих пор зрячий и дышащий Уильям. Последнее, что успевает уловить до того, как провалиться в сон — затонированный «Мерседес», приближавшийся к ним с невероятной скоростью.

***

Когда она приходит в сознание, на улице до сих пор властвует ночь. По крайней мере, ей так кажется. Осознание наступает вместе со страхом, что поселяется в голове моментально. Перед глазами — опостылевшая темнота: не та беспросветная — совсем иная. Она совершенно ничего не видела. Паника распространяется медленно, поселяясь спиралью колючей проволоки в груди. Разрастается, охватывает каждую конечность, начиная с рук. Вай лежит неподвижно ещё несколько минут — и страх берёт над ней верх. Рывком приподнявшись на кровати — сразу жалеет об этом, протяжно шипит. Боль пронзает грудную клетку сотнями игл, отчего девушка складывается вдвое. Пора ей уже отказаться от сей привычки: «если в следующий раз окажусь под капельницей, мне что — вену себе иглой расхуярить»? Как бы там ни было, боль даёт понять: происходящее реально. Вай прощупывает своё лицо, проверяя его на наличие свежих повязок. Ледяные, как у мертвеца, руки противно онемели, не давая распознать что-либо кроме звенящего отвращения. Ощущение тепла, исходившее от лица, на секунду успокаивает её — разбавляет кошмарный мрак. Она ухмыляется. «Живее всех живых, чёрт побери». Девушка ощупывает всё вокруг себя, пока не находит нечто, похожее на выключатель. Ненависть к новым местам и тревожность, что те в себе несли, сопровождали её всегда. Что волновало больше — неизвестность, способная скрыть в себе что угодно: от вкуса нового кофейного напитка до внезапного обрыва на совершенно безопасной местности. Все чувства смешались воедино — становясь хуже смеси из растерянности и беспамятства. Убрав мешавший бинт с глаз, Вай обнаружила себя в аккуратной («до ебучей тошноты») двуспальной кровати. Единственный источник освещения — небольшой детский ночник в форме бабочки, скромно лежавший между оторванных бинтов и баночных хлоргексидинов. В целях самоутешения — заключает, что ничего из интерьера и отдалённо не навевало воспоминания о больницах. Вместо ослепительно белых стен, являвшихся ей в кошмарах — тёмная, как агат, обстановка. Девушка ещё раз осматривает себя. Присутствия боли в других местах, кроме груди и правого глаза, не замечает. Наоборот — чувствует себя на удивление хорошо. Что действительно кажется ей странным — дико пересохшее горло, как если бы она несколько дней не утоляла жажду. Вай задумалась: «плевать, першение не единственное, что меня сейчас парит». Осторожно приподнимает одеяло, чтобы убедиться, что не сошла с ума. «Не показалось, твою мать...» — раздражённо заключила она. На ней — тесные розовые шорты. Мозг девушки дымит в попытке подетально восстановить события, произошедшие до её появления здесь. Всевозможные раздумья к успеху не приводят: она вспоминает лишь тёплые руки, боль и… машину. Хотелось биться головой об стену от того, что она — будто золотая рыбка — снова вынуждена расспрашивать подробности у других, чтобы получить в ответ раздражающий «ты что, ничего не помнишь?» взгляд. И всё же Вайолет точно знала, где находилась: торс заботливо перевязан вдоль и поперек, интерьер в комнате — полная противоположность понятиям «бедность» и «грязь» — не имел ничего общего с квартирами Дейтена. Это дом Кирамман. Ей понадобилось время, чтобы дойти до двери. В придачу к затекшим, едва волочившим тело ногам, её преследовала ноющая боль — отзывалась по всему телу, препятствуя ровным, размеренным шагам. Она опёрлась одной рукой о стену, чтобы не упасть и не разбудить жильцов дома. Двери, словно дворцовые, были слегка приоткрыты. В лицо врезался холодный уличный воздух. Сквозняк. Вай шагнула вперёд. Преодолев порог спальной — оказалась наедине с «излюбленной» вязкой теменью. Настроилась на следующий шаг, но замерла на месте, охваченная внезапной мыслью: «Какова вероятность, что, передвигаясь наощупь, случайно не разъебу дорогущую вазу ценой в три квартиры в центре Вест-Драйва? Лучший вариант при худшем случае — расплачусь органами. Худший при худшем...» Она отмахнулась от возникших предположений, успокаивая себя тем, что те же почки давно пропила. Веющее прохладой, открытое нараспашку окно демонстрировало отсутствие каких-либо источников света с улицы. Следовательно, дом находился в отдалённом, частном секторе — за тридевять земель до ближайшей автобусной остановки. Лёгкий побег отменялся. Добравшись до середины длинного, так называемого «когда он уже, падла, закончится?!» коридора, она выдохлась. Успела пристроиться у каждого столика с вазами, у картин из дорогого, «приятного» материала и скользких стен — какие только были. Однако двери, что вели бы в другие комнаты, никак не находились. Если раньше каждое препятствие на пути её подзадоривало, вынуждало ставить хоть и невыполнимые, но увлекательные цели, то теперь — раздражало, жадно отбирало последние силы у изможденного организма. «Сука! Ради ебанного глотка воды приходится преодолевать стометровку!» — Девушка, уже пыхтя и рыча, ускорила шаг. Каким же было удивление, когда её лоб наконец соприкоснулся с долгожданной дверью, распахивая ту настежь, с громким звуком срывающихся петель. Она валится вперед — но успевает сгруппироваться и не упасть лицом в пол. Невольно морщится от контраста — когда яркий свет начал резать привыкшие к темноте глаза. Заслонив бедные от испепелявшего света лампы — обращает внимание на крайний угол комнаты, где располагался просторный шелковый диван. И тут же заметила фигуру, от одного взгляда которой у неё всегда потели ладони. Кейтлин. В компании статной женщины средних лет, с приятным угловатым лицом, и мужчины — борода с просвечивающейся сединой и необычная (для этой местности) азиатская внешность Шестерёнки в голове закрутились вновь. Вай усиленно пыталась понять, почему приняла этих людей за «клонов», мирно попивавших чай на роскошном диване. «Кто они и какого хрена так похожи друг на друга?» Пока до неё не дошло. Ошеломлённые лица семейства Кирамман заставили Вай обратить внимание на вид, в котором предстала перед ними. — Э-э… Здрасьте? — неуверенно поздоровалась она, подмечая взгляд женщины, направленный в сторону висящего на стене ружья. — Вай! Вайолет не успевает сообразить, как горячие руки обвивают её, втягивают в объятия. Озадаченная — не сразу обнимает в ответ, но вскоре — уже прижимается всем телом, утыкаясь носом в любимую шею и втягивая запах, по которому так истосковалась. Сжала Кейтлин крепче, почувствовав нежное поглаживание спины. Голова кружится — то ли от удара, то ли от Кейтлин. Та ластится, льнёт ближе, будто Вай – частичка, что чуть у неё не отобрали. Вайолет уже готовилась утонуть в этом дне полностью, как вдруг раздался голос: — Кейтлин Кирамман, не соизволите объясниться? Строгий голос (как она уже успела понять) матери прозвенел, будто выстрел из того самого, висевшего на стене ружья. Вай вздрогнула. Она боялась женщин, обладавших властью уничтожить тебя не прикасаясь — одного их взгляда и голоса было достаточно, чтобы почувствовать себя самым ничтожным существом на Земле. Приятная, на первый взгляд, женщина — без сомнений — входила в эту «красную» категорию. — Мама, — Кейтлин с невероятной осторожностью оторвала от себя Вай. Её уголки губ грустно поднимаются, от внезапного ощущения вязкой пустоты вокруг себя. — Я всё объясню... Женщина вытянула руку вперёд, призывая к тишине. Вайолет переводит взгляд на холодный, нерастопленный камин. «Отец? Мать?» — кто-то из родителей блестяще владел огнестрельным. Пустые глазницы висящих черепов беззвучно говорили в пользу этого. Голова карибу — не редкий охотничий трофей, совсем нет — дело было в их количестве. Она невольно представила дьявольски ухмыляющуюся женщину, уверенно обхватившую в своих руках ружьё — позируя. После — подхватив обезглавленное тело, раскинутое возле камина, и голову, почётно висевшую в компании бедных оленей, что обязана попасть в объектив камеры. — Как давно твоя… – Женщина задержала прожигавший душу взгляд на Вай. — …Подруга пребывает у нас? Наряду с воцарившимся молчанием, стремительно нарастало напряжение в комнате. Взгляд Кейтлин более не направлен на неё, вместо этого — твёрдо закреплён на (Вай готова была поклясться) главе семьи. Их «гляделки» походили на состязание, испытание на выдержку, где победитель получал всё, а проигравший — ничего. От одного лишь беглого взгляда старшей Кирамман у Вай начинало сосать под ложечкой, пересыхать и без того сухое горло. Осознавая безысходность ситуации, она понимала: вероятность того, что её — полуголую — приняли за подругу их дочери равна нулю. Знала, что происходит с — по их мнению — отбросами, посмевшими «замарать богатенькую девочку» своими грязными руками. Стоило прикрыть глаза — и перед ней вспыхивала ветхая деревянная табличка, закреплённая на одном из столбов местного рынка. С неряшливо вырезанным заголовком «Пропавшие без вести» — её имя светилось в первых рядах. — Два дня, – Кейтлин наконец прервала гнетущее молчание. — Примерно два дня. Она стояла впереди Вайолет, заслоняла своим хрупким («до умиления») телом. Проснись та на десять минут позже — теперешней ситуации удалось бы избежать: все члены семьи Кирамман подготавливалась ко сну — спальная одежда, что любили натягивать перед тем, как отправиться в удобнейшую Вест-Драйверскую кровать, говорила об этом. Вай знала, что ей стоило взять себя в руки — особенно сейчас. Но, как бы ни старалась, не могла отвести взгляд от шорт и майки, плотно облегавших притягательную фигуру. Её талия — настолько непривычно тонкая, что, казалось, её можно обхватить одной рукой. «Кейт реально держала меня здесь на протяжении двух дней?» — Вай отказывалась верить, что Кирамман могла решиться на столь рискованный шаг ради неё, учитывая их недавнее недопонимание. — «Не проще было отвезти в больницу и отдать на попечение медработникам?» Она ждала от Кейтлин какой-нибудь подковырки — чего-то, что могло поставить её в неудобное положение. Однако все сомнения разрушались с каждой замеченной деталью: Кейтлин закрывала её своим телом от родственников, ужасно напоминавших голодных шакалов; была в полной готовности принять неизбежный удар на себя. Стояла твёрдо, приготовившись защищать свои точку зрения и права. Вай могла прочесть все признаки её волнения по одному языку тела: руки скрыты за спиной, сцеплены в крепкий замок; кулаки разжимались и сжимались, ногти вонзались в ладони, оставляя белые, стремительно краснеющие полумесяцы. — Хорошо… — Старшая Кирамман кивнула. — Следующий вопрос… Всё нутро Вай сжалось. — Разве я не научил тебя накладывать спиральную повязку? Что за безобразие? Ты должна была наложить бинт круговыми ходами, начиная с нижней части груди, а ещё… — Мужчина, сидевший рядом с «железной» леди, вмешался в беседу, оставив вопрос супруги неозвученным. Фразы, словно в насмешку, продолжали литься, пока постепенно не перетекли в давящий монолог. Вздёрнув острые плечи, Кейтлин тяжело вздохнула. Отвернула лицо к переплёту окна, за которым не зияло ничего, кроме пустоты. У Вай — впервые за долгое время — появилась возможность рассмотреть Кирамман в условиях хорошего освещения. Она выглядела… уставшей. Её молочная, фарфоровая кожа, что Вай возлюбила с первого прикосновения, стала нездорово бледной. Румянец на щеках, запомнившийся ей с момента первой встречи, поблёк; лицо вытянулось — обнажая малозаметные мимические морщинки. Она могла видеть, как Кейтлин вела борьбу сама с собой — изо всех сил удерживая тяжёлые, как шлюзы в сотню тонн, веки открытыми. «Твою мать, сколько она уже не спит?» До этого момента Вайолет и представить не могла степень контроля Кирамман со стороны родственников — ровно как и степень усталости от него. Будучи выходцем из детского дома, Вай — как ни стыдно признавать — испытывала зависть к людям, имевшим семью, любящих родителей, настоящего четвероногого любимца. Чувство несправедливости, перераставшее в злость, стало неотъемлемой частью её жизни. Она постоянно задавалась одним и тем же вопросом: «Почему?». Почему другие дети заслуживали любви, поддержки, одежды, помимо чужих обносок, горячей еды… А как же она? Всё время недоедающая, холодная, прикованная к ржавой трубе за «неправильный» взгляд, подаренный воспитателю. Спустя годы порочного круга она смирилась: «любовь не для меня — я её не заслуживаю». А Кейтлин… Вай казалось, что она попала в повторяющийся цикл семейной драмы, где происходящее было обыденным, практикуемым ежедневно. Отец и мать, перекрикивая друг друга, продолжали вещать о неправильности поступка: о том, что следовало показать «это» врачу, о том, что надо было думать головой… «Отлично сработала! Но могла и лучше». То, как отчуждённо выглядела Кейтлин, выслушивая весь поток слов, что слетал с губ её отца, отзывался неприятным уколом в сердце. Была ли Кирамман долгожданным ребёнком, была ли любима родителями? Та самая желанная модель идеальной семьи, которую она наблюдала сквозь ржавые прутья детского сада — когда толпы родителей приходили забирать своих детей из прилегавшей школы — теперь стояла у неё перед глазами во всей красе. Она была совершенно не права. Вай невесомо коснулась руки Кейтлин, прохаживаясь пальцами по нежным костяшкам — чувствуя, как напряглось её тело своими подушечками. Внимание девушки переключается на виновницу торжества, и она — при абсолютном непонимании происходящего — озадаченно вздёргивает бровями, задаёт немой вопрос. Вайолет мягко накрывает руку Кейт своей ладонью, ощущает в ответ мелкую дрожь. Легко сжимает в знак ответа. Хочет, чтобы Кирамман знала, что она всё ещё здесь. Что она не одна. — Мужик, я смотрю, с похвалой для других у тебя прямо психологический затык. Можешь хоть раз в жизни признать, что твоя дочь всё сделала правильно? – Она пресекла короткое «Вай», прозвучавшее рядом. — Я стою, дышу и распинаюсь перед вашими важными рожами только потому, что ваша дочь оказалась рядом в нужный момент. Возмущенные «охи» и «ахи» старшей Кирамман заполнили комнату. На лице мужчины можно было проследить спектр сменяющих друг друга эмоций. Сраженный и разгневанный прозвучавшим от «простолюдинки», ему удалось лишь приоткрыть рот — не в состоянии что-либо сказать. — А теперь — прошу меня извинить, я задолбалась. — Вай подхватила несопротивляющуюся Кейтлин за предплечье и потянула за собой. — Одолжу у вас своего «доктора». Спать под одеялом, толщиной в простынь — знаете ли — весьма хреново, поэтому мне необходимо «утеплительное», — бросила двусмысленную фразу, перед там как скрыться за спасительной дверью. Пару раз она задумывалась о том, насколько резкими могли быть её фразы. Грубыми, режущими. Примерно столько же задумывалась о последствиях. Но ни повисшая в очередной раз тишина, ни неприязненные взгляды ей вслед не заставили задуматься об этом сейчас.