Пламя

Париж, 1929 Чем ближе осень — тем чаще открываешь окно по ночам, хотя конец лето в Европе уходит по-другому. Уходит, оставляя прохладный, дождливый, переходящий в золото след. Из приоткрытого окна пахло мокрыми яблоками, ночной дождь оставил капли на подоконнике и тревогу в душе. Чу Ваньнин поднялся и, наскоро ополоснув лицо, спустился вниз — скоро открываться. — Доброе утро, Мо Жань. Доброе утро, Сяньсянь. В меню ежедневный европейский завтрак — свежие булочки, круассаны, пончики, кофе. А вот и первые посетители, семейная пара. Кажутся неуловимо знакомыми, но Чу Ваньнин не помнит, когда и где их видел. Она, в затейливой темной шляпке, с лентой, заколотой брошью-волком, смеется и обнимает мужа. Он не выпускает обтянутых перчаткой изящных пальцев. Меню просят одно на двоих. — Ох, кто это? Такой красивый! — указывает она на кожаную обложку с фото. — А-Си, я буду ревновать! — Брось, у него лицо настоящего борца за родину. У таких одна любовь. Кто это? — мадам спрашивает напрямую и невозможно сделать вид, что он не расслышал. — Хозяин ресторана, — мягче, чем следовало бы, поясняет Чу Ваньнин. — Вы правы, он — настоящий китаец. И автор меню. — Такое красивое! — восхищенно восклицает мадам. — Цветное! Ох, специальное предложение? Как удачно! Принесите нам вонтоны, пожалуйста? — вежливо и тепло улыбается она. — Они только сегодня, — это снова мужу, Чу Ваньнин вздрагивает едва заметно и кивает. Как удобно скрыть за поклоном выражение лица. Вонтоны пользовались успехом. Сяньсянь не раз уточнила, не включить ли их в ежедневное меню, но Чу Ваньнин был непреклонен — два раза в год. — Заказали, — сообщает он Мо Жаню, возвращаясь на кухню и закатывая рукава. Это блюдо Чу Ваньнин готовит лично и лично относит гостям. День пролетает быстро, как любой из тех, что заполнены делами и суетой. Кто-то успевает уронить поднос, кто-то — поссориться и снова помириться, кто-то наперегонки ест лапшу, кто-то на ломаном французском хвалит кафе. Около пяти Сяньсянь уходит на рынок за свежими фруктами. В шесть Чу Ваньнин закрывает ресторан, опускает жалюзи — бумажные полоски тихо шуршат, напоминая о ширме и танце. Зажигает благовонные палочки, разливает в маленькие пиалы чай, пока Сяньсянь нарезает фрукты, выставляя все на низкий столик. Улыбается. — С Днем Рождения, Мо Жань. Мо Жань пристально смотрит в ответ. Ему не помеха черная рамка. Когда благовонные палочки сгорают, Чу Ваньнин желает Сяньсянь доброй ночи и поднимается к себе. Она — друг, но этот вечер принадлежит двоим. Он включает свет в кладовой и устраивается на верхней полке. Раз в году у него не получается не сожалеть, что он не догадался, не поспешил. И, когда вернулся с пиалой плавающих в бульоне, посыпанных свежей зеленью вонтонов, есть было уже некому. Вонтоны рассыпались по полу, пиала загрохотала по лестнице так, что сбежались все, кто остался в редакции. Или сбежались на вопль? Ши Минцзин обмолвился позже — пиала была не тронута, а Чу Ваньнин просидел рядом с Мо Жанем до рассвета. Мо Жаня отравили. Чу Ваньнин не знал, не догадался. Все, что он смог сделать после — забрать из похолодевшей ладони обрывок бумаги. Взглянул и долго не мог вымолвить ни слова. Мо Жань хранил листок у сердца, поэтому тот теперь занял место в старой кладовой. «После ночного дождя, Словно слезами омытое доброе сердце, Мир погрузился в покой». Чу Ваньнин уехал и забрал с собой Мо Жаня. В кладовой, бывшей местом для детских секретов, нашлась целая книга рецептов, старательно исписанная детским почерком. Первый этаж дома со временем выкупили и переоборудовали в ресторан. Жизнь потекла своим чередом, замирая на исходе осенних и весенних сумерек. В Китае не гас огонь Революции. Чу Ваньнин знал об этом, раз в несколько месяцев получая зашифрованное послание от «Минбао». Очередное пришло сегодня, без подписи и отправителя. С вложенным номером газеты — Япония готовилась к оккупации Поднебесной и приступила к решительным действиям. Спокойной жизни пришел конец, но конец — это всегда и начало? Чу Ваньнин провел остаток ночи за письменным столом, придвинув к себе стопку бумаг. На рассвете вручил ключи ошарашенной Сяньсянь, извинившись за внезапный отъезд. — Что-то срочное? — прикусила губу Сяньсянь, прижимая меню первой страницей к груди — она всегда так делала, когда терялась. Чу Ваньнин кивнул. У нее — меню и старые статьи, у него — дипломат со старыми фотокарточками и исписанными тетрадями. Чу Ваньнин попрощался и зашагал в сторону вокзала. Если кто-то спросит: «Что же вы делаете, товарищ Чу?», он ответит чистую правду. Мо Жань напомнил о самом важном. Мы должны быть там, где нужнее всего. «Я возвращаюсь домой. Мы возвращаемся». После ночного дождя, Словно слезами омытое доброе сердце, Мир погрузился в покой. На море тихо плывут серебристые волны, И над сосновыми рощами Тихо плывут облака. А на морском берегу лодки рыбачьи стоят, Лодки стоят, Но не видно следов человека. Только на острове дальнем Слабо мерцает мигающий свет фонарей Или предутренних звезд…