Неполноценный всегда будет тянуться к Безупречному

      Утро субботы Дазай встречал на крыше одного из элитных небоскрёбов Йокогамы. Ветер в предрассветный час был пронизывающим и сухим. Длинные полы пальто хлестали по ногам юноши, всматривающегося вдаль одним карим глазом. Три часа назад его выдернули из тёплой постели — в Мафии, примерно в середине иерархической лестницы, обнаружился предатель. И Дазая из постели никто бы не дёрнул, если бы предатель не завладел крайне полезной для Мори информацией, но стремительно произошедший самосуд выше стоящих подчинённых навсегда отнял у Огая возможность заполучить её. В идеале Осаму должен был помочь боссу Портовой Мафии разобраться со всеми причастными к инциденту, но вражеская группировка воспользовалась внутренним переполохом и напала на Осаму с людьми, находящимися у него во временном подчинении по приказу босса, на подходе к одной из баз организации. Как итог — рассечённая правая бровь и царапина на левой щеке. Забинтовать рассечение решили вместе с глазом (Дазай настоял), потому что через несколько часов он отечёт. Осаму в принципе не хотел во всём этом участвовать, но отказать Огаю сегодня было невыгодно. — Дальше твои справятся и без меня, — холодно констатирует юноша, подойдя к Мори. — У тебя есть какие-то дела?       Дазай наблюдает, как ночное освещение города гаснет улица за улицей. — Хорошо, — босс Портовой Мафии понимал, что ему не ответят, — не отключай мобильный.       В квартире Осаму оказался лишь через час. Смотреть на себя в зеркало было противно, бровь ныла, желудок крутило. Не переодевшись, он упал в кровать. До встречи с Одасаку было ещё часов девять-десять. Йокогама медленно просыпалась.       Раздражающий писк раздавался не то под кроватью, не то под одеялом, заставляя резко провалившегося в сон юношу разлепить левый глаз. Он по привычке хотел потереть лицо, но нащупав ладонью бинты, озадачился. Только спустя мгновение юноше удалось вспомнить ночные события. Тяжелый вздох, рассеянный взгляд, скользящий по комнате. Только теперь он поднимает одеяло, находит мобильный и отключает его. Правда толку от этого мало: звенеть всё ещё продолжает, только в ушах. Он давно не чувствовал себя таким опустошенным. И дело было вовсе не в новых царапинах. На него вдруг обрушилось осознание бессмысленности всех его действий. Ничто в его нынешней жизни не было способно вызвать в нём иных чувств, кроме раздражения.       На встречу в ресторанчике Дазай опоздал. Он решил принять душ, но на его теле теперь столько бинтов, что заматывать их занимает много времени. — Здравствуйте, Одасаку-сан, — голос бесцветный, но на губах играет дежурная улыбка.       Мужчина сидит за стойкой, услышав голос поворачивается и замирает: — Ты в порядке? — Есть хочется, — Осаму, конечно, понимает, о чём его спросили, но ясно дает понять, что собеседника это не касается.       В ответ Ода лишь кивает и зовёт хозяина ресторанчика. Низкий полулысый мужчина появляется из ниоткуда, улыбается приветливо, здоровается с юношей и уходит в глубину кухни. Пахнет вареным рисом. — Присаживайся. Карри скоро будет готово.       Дазай занимает стул справа от учителя. — Я уже начал думать, что ты испугался конкуренции, — с лёгкой улыбкой сообщает Сакуноске.       Лицо Дазая светлеет. — Не дождетесь, Одасаку-сан! — теперь он тоже улыбается.       Карри действительно быстро подали. Пар от двух плоских тарелок распространял по помещению пряный аромат. Хозяин ресторанчика поставил стакан с водой рядом с юношей и удалился. — Остро! — съев ложку завопил Дазай. — Одасаку-сан, Вы всегда такое едите?       Мужчина кивнул. — Если слишком остро, лучше не доедай. Желудок разболится. Дазай рассмеялся. Сакуноске глянул на него вопросительно. — Сразу понятно, что вы заботитесь о детях. — Да, пожалуй. — Как давно Вы опекаете их? — Около трёх лет, — мужчине не пришлось долго вспоминать, потому что он слишком хорошо помнил те страшные восемьдесят восемь дней и ночей, когда звуки выстрелов не стихали, а лужи крови на улицах не просыхали.       Все пятеро детей потеряли своих родителей в ходе Войны Драконьих Голов, при чём далеко не все из них были детьми бандитов. Кому-то просто не посчастливилось оказаться не в том месте не в то время. Ода на тот момент уже завершил карьеру наёмного убийцы, поэтому чудом остался лишь наблюдателем этих кровавых событий. Судьбы таких детей, как Коске, Кацуми, Юу, Шинджи и Сакура, были слишком мелкими в игре огромного количества вооруженных организаций. Многие из них, если выжили, пополнили ряды беспризорников — будущих грабителей, наркоманов и убийц. Впрочем, участь детей, попавших в сиротские приюты, тоже была незавидной: Йокогаме было тяжело восстанавливать криминальные районы. Многие из них так и не оправились, погрязнув в голоде и нищете, в связи с чем спонсирование любых государственных учреждений в них было урезано до минимума, а частные предприниматели бежали оттуда, как крысы с тонущего корабля. Так и получалось: приютские сироты отличались от уличных лишь наличием крыши над головой. — Почему Вы решились на такой серьезный поступок? Вы ведь были очень молоды…       В голове Дазая зрело подозрение, что взятая Одой опека над детьми была попыткой искупить прошлые грехи. Но какие?       Мужчина молчал. — Простите, должно быть это слишком личное. Вы можете не отвечать, — Дазай стал внимательно всматриваться в профиль учителя. Одасаку вдруг повернулся. В его взгляде впервые отчётливо читалось сомнение.       «Рассказывать ему правду небезопасно по двум причинам. Во-первых, в криминальных кругах ещё остались люди, помнящие меня как наёмного убийцу. А во-вторых, Дазай далеко не глуп, так что без труда сможет сопоставить факты и докопаться до истины. Как его учителю, это не то что не сыграет мне на руку, а лишь разрушит репутацию. Тем не менее, должно же быть что-то, чем я могу с ним поделиться…» — Пожалуй, ответ на этот сложный вопрос кроется в самом простом: таков мой выбор — быть на стороне тех, кто спасает людей. Тогда я начинал новую жизнь и, встретив пятерых сирот, просто не мог позволить им вкусить такую же, как моя прежняя.       Дазаю пока было сложно представить, о чем именно говорил Сакуноске, но, что было странно, он чувствовал необъяснимую душевную близость с ним, сидящим напротив. Казалось, Одасаку действительно сможет понять его, в отличие от сотен людей, с которыми он когда-либо разговаривал. Но мысль о том, насколько иначе могла бы сложиться его жизнь, встреться ему на пути несколько лет назад кто-нибудь вроде Одасаку, по-настоящему испугала его. — Как хорошо, что Вы стали учителем, Одасаку-сан, — с грустью заключил юноша. — Детям, которых Вы воспитываете, очень повезло.       Ода ясно читал в этом: «я бы тоже хотел, чтобы мне повезло». Дазай, сидящий перед ним, не был хулиганом, заядлым прогульщиком, несносным подростком. Дазай просто был человеком, ищущим понимания. Одиноким, изломанным, с руками, перепачканными чужой кровью, с тщательно скрытыми шрамами по всему телу, глубоко и давно заблудившимся, но человеком, ищущим то же самое, что и все остальные. — Спасибо, — отвечает Сакуноске.       И Осаму понимает, что это «спасибо» гораздо больше и глубже, чем «спасибо за похвалу». Это благодарность за доверие и обещание никогда его не разрушить. Дазай чувствует себя утопающим, которому протянули соломину.