Черника и пряжа

Как же болит голова. Из-за переживаний по поводу моего вечернего открытия спал очень плохо, а впереди еще несколько дней в пути. Стоит сделать остановку в Хальмхенде на пару дней и поспать на чём-то помягче промерзшей земли. В такие моменты, как этот, мне не хочется просыпаться. Всего пара мгновений с закрытыми глазами, что может случится? Смерть. Йонас, смерть может случится. Если ты остановишься, то можешь и не пережить этот день. За тобой охотятся военные Фьерды, предатели-заказчики и беспощадная стихия. Пусть ты и восхищаешься ее величием, ей чужды любые человеческие чувства. Твоя смерть не будет для нее ничего значить. Она продолжит свой вечный танец, пока твои кости обглодают волки. Так что вставай и иди вперед. Борись. Выбора нет. Позавтракав в лучах предрассветного солнца и скрыв следы своего пребывания, отправляюсь в путь. Доброе утро, мир.

***

Хальмхенд, как же люблю я твои башни, с которых открывается вид, захватывающий дух, стражу с лицами, суровее Ледового двора, суету на площади и лавочки, полные товаров — жизнь, что кипит как горячий источник посреди страны снега и холода. Всегда любил города. Оттого ироничнее, что я живу на отшибе далекой деревушки. У судьбы своеобразное чувство юмора. Уже обед, на улицах полно людей. Пройдясь по рынку, купил все необходимое. В книжной лавке мое внимание привлекла книга о путешествиях знаменитого корсара, бросившего вызов самому Дарклингу. Томик вышел мне в немаленькую сумму, но оно того стоило, как и несколько баночек с краской для пряжи — багряной, небесно-голубой, синей как вода моря под лунным светом и совсем немного золотистой. Поодаль от торговых рядов стоит «Серебряный олень», из трубы валит дым. Название трактира странным образом подходило ему. Несмотря на немного безвкусное убранство, в нем чувствовалось что-то по-ночному волшебное и уютное. Мне всегда нравилось это место. Огромные рога над стойкой трактирщика вызывали у входящих некоторый трепет, что очень нравилось владельцу сего заведения. Это был коренастый мужичок средних лет с угрюмым лицом, поломанным носом и ушами, почему-то придававшими ему особый шарм. На нём был зеленый шерстяной жилет, привлекший моё внимание. Он это заметил. — Чего пялишь, придурок? –Здорово, хозяин! Засмотрелся на тончайшую работу, надетую на вас, — Йонас, заткнись. — Местечко найдётся на пару дней? Мужичок как-то странно глянул на меня и сказал: — Найдется. Только непонятно кому я комнаты не сдаю. Лицо покажи. –Простите, но не могу. У меня ужасный шрам, не хочу показывать почтенному господину такое уродство. –Ты мне чушь не мели. Либо показывай свою рожу, либо проваливай. Медленно развязываю шарф, понемногу показывая кожу. Внезапно трактирщик останавливает мою руку. — Йонас? — А ты опять не узнал, старый дурак? — Не могу перестать улыбаться. — Ты меня в могилу сведёшь своим маскарадом. Вечно ходишь будто тебя бродяги изгнали из общины за неподобающий вид. Тебя даже мать родная не узнает. — Надеялся на твою проницательность. Так как, комнатка найдется для неумелого шутника? — Твою комнату не сдашь. В ней будто гигантский паук логово обустроил. Есть захочешь — спустишься. — Я уже говорил, как ценю твое великодушие? — Иди уже, придурок. И, бога ради, помойся. От тебя разит как от свиньи. Каждый раз как с драки в болоте приходишь. Отвечаю с лестницы: — Зато внутри я сияю. — Сияет он, клиентов мне не распугивай. По дороге на верх встречаю служанку по имени Сара, которая, как я знаю, испытывает влечение к одному молодому мужчине с особой страстью к долгим прогулкам. Прошу ее приготовить ванну в моей комнате. Она многозначительно подмигивает. Комнатка находится в самом углу на втором этаже. Коннор всегда хранит ее для меня, и все вещи остались нетронутыми. На стене висит карта с отметинами моих путешествий. Можно подумать, что это невероятно глупо, ведь по ней могут вычислить мои маршруты. Если бы кто-то, кроме меня, мог разобрать бессчетное пересечение линий на этой карте, где маршруты смещены на пару-тройку миль — я бы снял перед этим человеком шляпу. Рядом с картой расположена маленькая раковинка, а над ней висит подбитое зеркало. Также в комнате стоит шкаф, ванна и небольшая тумба у кровати. На ней лежит связанное мной же покрывало, на тумбе — голубенькая салфеточка. Ее лучше убирать, когда зажигаешь лампу — шерсть обладает свойством прекрасно воспламеняться. Но как же красиво. Про гигантского паука Коннор не шутил, только этот паук не высасывает из людей кровь. Будь я сердцебитом, такое было бы возможно. Но, к счастью, это не так. Под потолком протянуты верёвки, на которых обычно сушатся вещи или же наброски путей, по которым я двинусь в следующую экспедицию. Помимо прочего на них висят незаконченные работы. Так что в таком бардаке никто ничего не найдёт без моего чуткого руководства. Ну и настоящих пауков здесь хватает. Что ж, зато кто-то рад моему возвращению. В каком-то смысле мы родственные души. Только я не могу жить в своих гигантских полотнах. Может стоит попробовать. Запираю сумку в шкафу, сбрасываю одежду на пол. Как всегда, шарф развязываю в последнюю очередь. Пусть я видел этот шрам вокруг моей шеи каждый день всех своих двадцати лет жизни, это каждый раз волнительно. Мне так хочется узнать, откуда он. Я строил множество теорий об этом, но так и не приблизился к ответу. Не могли же меня попытаться повесить в детстве. Есть множество куда более простых способов убить младенца. Да просто неудачно подхватить его за шею, и всё — дело сделано. Так что эта задачка до сих пор царапает своими коготками моё любопытство, а может быть и что-то еще. Спустя полчаса наконец-то ложусь в умиротворяющие горячие воды и вытягиваю одеревеневшие ноги. Джель, как же хорошо. Ради таких моментов стоит жить.