Черника и пряжа

Судя по виду, с каким девушка протягивает мне деньги, это действие потребовало немалых усилий. — По вам и не скажешь, что вы настолько сознательная посетительница, — накрываю ее ладонь своей, задумчиво смотря на руку. — Но, боюсь, не стоит заходить в жилые помещения, если вы не снимали комнату. — Мой голос звучит непривычно монотонно и размерено даже для меня, будто в нем не осталось сил для проявления эмоций. Я просто опустошен и не знаю, что делать. Лишних стычек не хочу, проблем и так хватает. Какой же я идиот, что расслабился и решил остаться здесь, зная, что приношу только несчастья. Надо было сразу уйти, а не тешить себя и остальных иллюзией спокойствия. — Эм, это у вас так принято или что? Можешь отпустить мою руку? — Звучит мелодичный, но возмущенный голос будто издалека. Я моргаю, приходя в себя, осознавая, что простоял какое-то время, уставившись на наши ладони. — О, простите, я немного забылся, — наконец отнимаю руку, забирая монеты. — Приношу свои глубочайшие извинения. Однако, вам действительно лучше уйти. — Я лишь хотела отдать деньги, это вы меня удерживаете своими странными действиями, — стоило проявить небольшую слабость, как она воспользовалась этим, и от настороженной и немного напуганной девушки не осталось и следа. Мне бы действительно хотелось узнать, что она за человек, но уже не до этого. — Милая, спускайтесь, Сара вас проводит, чтобы вы не заблудились, — ненавязчиво намекает Коннор тоном, не терпящим возражений. С недовольным видом незнакомка спускается по лестнице под пристальным взглядом Сары. — Коннор, я уйду ночью, — мой голос спокоен и тверд, пусть в нем и сквозит нотка грусти, она не должен ввести никого в заблуждение. Я возьму себя в руки и двинусь дальше в свой путь, у которого, возможно, нет конца. — Пошли ко мне, и дрянь свою не забудь, — он старается сохранить невозмутимость и не показывать своего беспокойства, но я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы поверить в это. Комната хозяина трактира совсем неприметная, а дверь практически сливается со стеной, возможно, поэтому несколько лет назад я принял это за дверь кладовой. В тот раз мне страшно хотелось есть и согреться. Первыми словами, которые я от него услышал, когда прятался в шкафу, а он обнаружил вторжение, были: " — Слышь ты, поганая крыса, если ты хоть что-то посмела стащить или вздумала поживиться, то будешь молить о том, чтобы я сдал тебя страже. А ну вылезай, тварь, где бы ты ни пряталась!» После нескольких голодных и бессонных дней на морозе, по дороге от границы Равки до ближайшего города, сил во мне не осталось, и я упал в обморок, а следующее, что помню, как сильные и шершавые руки нещадно хлещут меня по щекам.

***

Впереди долгая дорога, маршрут которой выучил наизусть. Сегодня предстоит идти самым неприметным, но не самым удобным путем, однако, про него знаю лишь я. Договариваемся, что пока есть время поспать, лучше это сделать. После окончания смены Коннор и Сара проверят улицы, и мы попрощаемся. — Вставай, все чисто, — доносится до меня ласкающий слух хриплый бас трактирщика. Собрав свои вещи вместе с проклятым грузом, одеваюсь. — Ты это, прихвати с собой, — Коннор протягивает бутыль в плетеном футляре. — Согреешься хоть, если опять в реку упадешь. — Еще немного и я расплачусь. — Жаль, что не получилось вместе выпить. Твое брусничное вино для особых случаев, может оставим для лучших времен? — Ты не окочурься главное, а то эти лучшие времена не настанут. Бери, кому говорят. Из-за двери робко поглядывает Сара, проверяя, оделся ли я и можно ли зайти. — Да проходи ты, что как не родная. Попрощайся с олухом этим, когда свидитесь еще. Она необычайно грациозно проскальзывает в комнату, и становится видно, что слова Коннора ее задели — глаза стали влажными и немного покраснели. В ее руках была небольшая красная книжица слегка потрепанного вида, которую девушка крепко прижимала к груди. — Йонас, возьми, — она протягивает ко мне книгу. Рассмотрев, обнаруживаю, что название написано на странноватом варианте равкианского, судя по всему, это язык церкви. — Сара, милая, спасибо, — я искренне рад подарку, пусть и удивен. — Но как ты раздобыла такую вещицу? Чуть смутившись, Сара ответила, — одна пожилая женщина не могла расплатиться и предложила мне ее. Я не поняла, о чем это и на каком языке, но сразу подумала про тебя. — Тут она делает паузу, и смущается ещё сильнее. — Знаю, что тебе такое нравится, ты ведь любишь все странное и непонятное, вот и подумала, что подарю, как случай подходящий представится. В порыве признательности обнимаю девушку, а она будто и не дышит, и лишь спустя пару мгновений шепчет, — ты только живи, пожалуйста. — Кажется, она едва сдерживает слезы. Я люблю Сару, но не той любовью, которую она испытывает ко мне. Но как же я буду по ней скучать, действительно, как по сестре. Перед выходом Коннор крепко прижимает меня к себе и тяжело похлопывает по спине, да так, дыхание перехватило. У него особый вид нежностей. — Ну, береги себя, балбес. Накидываю на себя рюкзак, положив в него подарки и выхожу за дверь черного хода. На последок оборачиваюсь посмотреть на дорогих моему сердцу людей: Сара привалилась на плечо Коннора, постепенно давая волю слезам, но не навзрыд — Сара не такая девушка. В ней сочетается нежность и доброта, за которой скрывается невероятная выдержка и сила воли. Получить от нее такой знак внимания — величайшая награда, на которую можно надеяться. Коннор по-отечески приобнимает ее за плечи. За его немного устрашающей внешностью не у всех получается разглядеть, насколько много в нем заботы и родительского тепла. Мое проклятие как раз в том, что я знаю, какие это прекрасные люди, но никогда не могу оставаться с ними дольше положенного. Но также я и благословлен, так как у меня есть священные минуты счастья, проведенные рядом с ними. Чем дальше отхожу от трактира, тем сильнее блекнет свет в окнах и дверном проеме. А впереди ждет непроглядная тьма и вихри ночного леса.