Проклятие поместья четырёх сезонов

      Всё началось с небольшого першения в горле.       Чжоу Цзышу, решивший, что небольшое количество пряного чая спасёт от было начавшейся простуды, не придал особого значения наступающим симптомам.       Он был глубоко погружён в чтение очередного свитка, когда капля пота невесомо скользнула с его лба по идеально ровной спинке носа, падая вниз, размывая старые чернила.       Мужчина непонимающе посмотрел вверх, опасаясь прохудившейся крыши, которую планировал отремонтировать ещё несколько месяцев назад, но, не найдя видимых повреждений, вернул голову в прежнее положение.       Очередная капля грозилась испортить древний рисунок с редкой техникой их школы, уже заставив Цзышу обратить внимание на своё лицо. Он весь покрылся испариной, мелкие прозрачные капли пота скатывались с висков, отчего часть его прически слиплась в единый ком.       Такое состояние оставалось для него совершенно не замеченным долгое время, при этом особых ухудшений в общем самочувствии не наблюдалось. Он был бодр и полон сил, временами появлялась ночная лихорадка, сопровождающаяся першением в горле, проходившим сразу, стоило глотнуть чая из тонкой пиалки. Такой же нежной, розовой, как губы Кэсина, рядом с которым пульс, всегда хорошо контролируемый, закалённый годами долгих упорных тренировок, терзаний и умений, позволял себе устраивать скачки, лишь услышав мелодичный смех или встретившись взглядом с хитрым блеском чужих глаз.       Капли пота по-прежнему продолжали скатываться с его разгорячённого тела, начавшего пульсировать мелкой мигрирующей дрожью от пальцев ног до самых кончиков ушей, вынуждая заподозрить проявившуюся хворь.       Все же стоит попросить Лао Вэня приготовить ему целебный порошок, заодно проверить, не является ли этот недуг заразным и для его немногочисленной семьи.       Брат Вэнь, как, собственно, и их нерадивый ученик, обнаружились на тренировочном дворе, повторяя и повторяя упражнения, которые за столь долгий срок должны были стать частью жизни Чэнлина, но тот по-прежнему путался в собственных конечностях, отчего тяжёлый противовес то и дело резко тянул его назад.       — Учитель, — малыш Лин хотел было вырваться из оков своей тренировки под озорной смех младшего учителя, сидевшего под навесом и неторопливо обмахивающего себя белоснежным веером. — Господин Вэнь совсем меня загонял, — он жалобно показал свои стёртые через ткань тренировочных штанов колени. — Даже передохнуть не даёт. Только и делает, что поедает купленные мною сладости.       Кэсин на такое заявление только громче засмеялся, пуская новую волну дрожи по чужому телу. Чем ближе они становились, сокращая расстояние, тем яснее для Цзышу становилась природа его болезни. Кто бы мог подумать, что после возвращения в родные стены у него проявится столь редкий, но неумолимо наступающий недуг его клана.       Родители называли его проклятием поместья Четырёх Сезонов, и, как ни странно, он поражал как мужчин, так и женщин, уже встретивших родственную душу. Он лично не встречал никого поражённого этой болезнью, но, по словам его отца, каждый в клане рано или поздно проходил через это.       Он и не подозревал, что после их душевного единения могут проявиться такие симптомы, что будут только нарастать, пока его кровь не забурлит и не начнёт искать выхода скопившимся эмоциям, так глубоко запечатанным в теле.       Кэсин заметил бледную тень на дорогом лице и поспешил приблизиться, прикладывая холодную ладонь к загорелому лицу.       — Дорогой брат, ты весь горишь, — его глаза цвета чая блестели нешуточной тревогой, от чего Цзышу таял, как горсть снега под палящим солнцем. — Тебе следует отдохнуть, — он оглядел застывшего мужчину, с прекрасного лица которого буквально катились водопадом капли. Он горел, — а я принесу тебе пилюли и целебные снадобья. Прошу, отдыхай.       — Учитель, вы не здоровы? — Чэнлин остановил свои прыжки, с волнением наблюдая за спинами старших. — Мне помочь? — на его слова младший учитель резко развернулся, хитро прищурив глаза.       — Наш юный ученик так ленив, что с любым поводом, будь то естественная нужда или болезнь его учителя, хочет избежать своей тренировки, — Вэнь, шутя, скрестил руки на груди, отчитывая насупившегося ребёнка.       — Неправда, — ученик притопнул натруженной ногой, выказывая своё недовольство, но покрасневшие уши выдали все его мотивы лучше болтливого языка. — Я беспокоюсь об учителе!       — Раз беспокоишься, повтори упражнения ещё пятьдесят раз и начинай готовить ванну с целебными травами, нам нужно сбить жар, — после этих слов Кэсин мягко увёл А-Сюя в его покои, укладывая на мягкую постель.

***

      Уже вечером, когда дневное солнце наконец скрылось за ближайшим горным хребтом, ученик с горем пополам закончил веленое количество упражнений и приготовил своему учителю ванну, совершенно перепутав все необходимые ингредиенты.       Кэсин смог уложить спать это вечно извиняющееся чудо, которое, избалованное его рассказами о великих битвах, легендах и прочих выдумках на ночь, успокоилось и заснуло, и наконец облегченно выдохнул, готовый приступить к приготовлению снадобья для скорейшего выздоровления друга.       Его покои были, пожалуй, самыми светлыми, оттого и самыми тёплыми, по этой причине ему приходилось сбрасывать верхнее убранство, оставаясь в простой, но более комфортной одежде.       Стоило ему сбросить своё голубое хаори, как спиной ощутил, словно ласкающие языками, горящие взгляды, смотрящие на его манящее открытое тело, завораживающее каждого своей изящной красотой и невероятной силой.       Он затылком ощущал пару до боли любимых глаз, смотрящих на него из разных углов помещения, ласкающих тело подобно нежным ручьям или шёлку его дорогих постелей.       Там, в его владениях сумрака, грязи и мертвецкой тишины, сотни, нет, тысячи заискивающих глаз вечно следят за каждым его действием, словом, жестом, словно аморально терзая нежное тело, покрывая его слоем грязи. От них веет холодом и отвращением.       Здесь же он ощущал щекочущий привкус горьких конфет, тепло рук, фантомом ласкающих изгибы тела своей нежностью и желанностью. Ощупывая своим желанием нежную кожу, дразня.       Обернувшись, он встретился взглядом с Цзышу, бесшумно проникшим в чужие покои под покровом сумрака в простой спальной рубахе и штанах, больше открывающих, чем прячущих, липнущих к всё ещё влажному после горячей ванны телу.       Мужчина стоял неподвижно, сверля его спину золотыми радужками глаз, закрывая своим телом единственный выход, заставляя Кэсина нервно сглатывать вязкую слюну из-за резко потяжелевшего в помещении воздуха.       — А-Сюй, ты вошёл совсем незаметно, я удивлён...       Он оглядел просвечивающие участки кожи со следами вросших гвоздей, некогда причинявших невыносимую боль, коей хозяин Долины Призраков привык наслаждаться в своём тёмном царстве. Мужчина перед ним физически источал жар, разливающийся по чужим венам лёгким непринуждённым нетерпением с ноткой кокетливой игривости.       — Тебе следует немного подождать, пускай малыш Лин и напутал с травами, купая твоё идеальное тело, — красный язык на мгновение прошёлся по пересохшим вмиг губам, маня своим цветом, буквально захватывая всё внимание. — Во всех смыслах, — он снова сглотнул, пьянея от крепкого запаха лесных трав, впитавшихся каждой клеточкой нежной кожи, обнаруженных среди запасов поместья, хранившихся долгие годы, пока им не нашли применения. — Я приготовлю снадобье в ближайшее время, осталось только перемолоть несколько… — Вэнь не успевает закончить фразу, когда дорогой друг неспешно заходит ему за спину, горячими руками усаживая на пол перед невысоким столиком с жерновами, попутно оглаживая крепкие плечи.       Чужие руки командуют его телом, обжигая кожу спины чужой израненной грудью, вынуждая заняться делом, пока сам безмолвно исследует новые точки для соприкосновения. Такое поведение в новинку. Они словно поменялись местами, испробовав на себе чужие роли.       — Я помогу, — Цзышу едва касается своим носом выпирающей раковины аккуратного уха, томно шепча. Его дыхание такое же горячее, как и кожа, оставляющая пульсирующие следы в местах, где он касался. — И дело пойдёт быстрей.       Он прижимается каждой косточкой, каждым бугорком, дразня чужие скрытые аппетиты. В полумраке его глаза светятся жёлтым. Словно голодный зверь, дорвавшийся до мягкой плоти.       Кэсин пахнет дикими цветами, теплом и сладостями, отобранными у ученика, его запах заполняет чужое сознание, заставляя делать странные вещи. Желать странные вещи.       Словно два подростка, познающие тела друг друга. Они сидят на полу, прижавшись, чувствуя биения сердец, играющих им вместо музыки, вместо слов. А-Сюй ладонями блуждает по чужой груди, не допуская тени сомнения, стараясь ненавязчиво свести с ума прикосновениями. Даже через плотную ткань он находит чувствительные бугорки, слегка сжимая их между пальцев. Играя до тех пор, пока лёгкий, едва слышный стон яркого удовольствия не срывается с чужих губ.       — Цзышу, что ты делаешь! — мужчина резко выпрыгивает из желанных объятий, словно замужняя дама из рук незрелого любовника, его лицо покрылось розоватым румянцем, делая ещё более очаровательным, а руки с лёгкой дрожью прижимаются к местам, всё ещё испытывающим фантомный жар от чужих прикосновений.       Он не успевает закончить фразу, как Чжоу резко поднимается с места, оттесняя его к стене, наступая подобно стихийному бедствию, вжимаясь телом к телу, прижимая с силой к прохладной поверхности. Между ними небольшая разница, А-Сюй ослаблен, и, захоти, глава призраков бы с лёгкостью его оттолкнул, но он лишь трепещет в ожидании следующего шага. Слишком долго они играли в эту игру, слишком долго воздерживались друг от друга.       — Цзышу! — глава растерянно бегает глазами по чужому, такому любимому, лицу, слыша лёгкое рычание, всем телом ощущая ответное желание. Словно постыдство его снов решило воплотиться в жизнь. — Цзышу, — он повторяет его имя мягче, с едва уловимыми игривыми нотками, расплываясь в хитрой улыбке. Это словно ожившая фантазия, от которой невозможно устоять. — А-Сюй, — Кэсин подаётся вперёд, заглядывая в чужие глаза, источая то характерное безумие.       Его ноги невольно разъезжаются в стороны, подчиняясь чужому напору, давая возможность весьма настойчивому колену прижаться к стене, удерживая его на месте, попутно лаская растущее возбуждение, давая четкий ответ чужого желания.       — Ты смотришь на меня, словно на слабую дичь, загнанную в угол, или может, — он томно выдыхает, ёрзая на чужом колене, провоцируя хоть на какие-то действия со стороны, ловя в ответ тяжёлое дыхание и расширяющиеся зрачки, — на партнёра, готового отдаться ради получения хоть капли внимания с твоей стороны, — не выдерживая немой паузы, глава призраков впивается ненасытными губами в чужой, едва приоткрытый, рот, отвечающий на столь желанный поцелуй даже с большим энтузиазмом, чем рассчитывал, вплетая свои изящные пальцы в длинные чёрные волосы, притягивая к себе с новой силой.       Цзышу жаден и голоден, он оглаживает руками изгибы молодого тела, продолжая терзать манящие губы, выуживая певучие стоны словно под пытками.       Кэсин слаще любой путаны, обученной услужливо соглашаться, ублажать и удовлетворять, его внутренний стержень куда сексуальнее сладкозвучных девиц, разукрашенных под старинных кукол, его крепкое тело с невероятно мягкой кожей хочется запятнать собственными зубами, оставить глубокие следы как на поверхности, так и внутри.       — А-Сюй, — у Вэня шальной взгляд, а быстро движущийся веер ресниц лишь добавляет очарования. Оторвавшись от чужих губ, он лихорадочно ощупывает, оголяет, впивается в белоснежную плоть шеи, стараясь добраться до сладострастного рычага.       Его брат так сильно возбуждён, сквозь одежды он ощупывает твердеющее естество, крепчающее под грубыми ласками чужих пальцев, от удовольствия глава закусывает и без того кровавые губы.       — Твои глаза, — Кэсин смотрит прямо, попутно оглаживая крупный член через тонкие штаны, мечтая лицезреть его воочию, вторя чужим ласкам, делающим его мягким и податливым. — Такой приятный оттенок золотого, — ему не дают договорить, увлекая в новый поцелуй, проникая языком как можно глубже, устраивая куда более приятное сражение, чем рукопашный бой или драка на мечах.       Одна из свободных рук Чжоу перехватывает бледное запястье, ласкающее его через одежду, просовывая под ткань едва держащихся штанов, от чего он, не сдерживаясь, стонет в чужие приоткрытые губы, чувствуя мягкость ладони, обхватившей его ствол.       — О, боги, кто научил тебя столь изощрённым пыткам? — глава не успевает закончить, как чужие руки прекращают любой контакт, ощутимо резко опрокидывая его на спину, молниеносно лишая нескольких слоёв одежды.       Цзышу возвышается над его обнаженным телом, оставаясь в сползших наполовину штанах, ощупывая взглядом каждый открытый сантиметр бледной кожи.       Кэсин невольно ощутил себя девственницей перед первой супружеской ночью, испытывая стыд за мысли о брате как о муже.       — Моя душа! — Чжоу приподнимает одну из его стройных ног, притягивая к себе, нежно целуя оголённую кожу, дёргая чужие штаны прочь. — Моя судьба, — он продолжает лихорадочно шептать, неторопливо наклоняясь к чужому телу. — Моя вторая половина, — глаза обоих полны решимости, Кэсин притягивает его для очередного поцелуя, закидывая свои невозможно длинные конечности на тонкую талию, мечтая, чтобы они дошли до конечной точки, а не прервались на середине из-за того, что Чэнлину приснился кошмар.       Некогда аккуратная прическа главы поместья превратилась в беспорядочные лоскуты, прячущие бесстыдные поцелуи за чёрной вуалью.       Лао Вэнь выгибается навстречу чужому удовольствию, буквально вымаливая о продолжении. Его тело истосковалось по ласкам, давно не согреваемое порочными душами Департамента неверных. Оттого каждое прикосновение, как разряд демонических рыб, пробуждало остроту ощущений.       — Брат Чжоу, — Кэсин резко запрокинул голову, проглатывая стоны, когда чужие длинные пальцы очертили дорогу от разгорячённых бёдер к месту схождения ног, где крепким солдатом в чужой живот упиралось не скрытое ничем возбуждение. — А-Сюй! — он молил, чтобы крепкие руки обхватили изнывающий желанием половой орган, истекающий прозрачной смазкой, пачкающей их обоих.       Цзышу опустился вниз дорожкой горячих поцелуев, оставляя влажные следы, как доказательство принадлежности одного другому, спускаясь к горячему вожделению, чтобы пленить раз и навсегда.       — О боги! — Кэсин выгибает спину словно от удара кнутом, из глаз катятся дорожки слез, а сам он закусывает руку, чтобы не кричать.       Цзышу влажным и горячим языком проходится по чужой плоти, грубо лаская ладонью основание, меняя уровень нажима, чередуя нехитрую ласку с грубыми поцелуями чужого ствола, его язык движется из стороны в сторону, смакуя чувствительное отверстие, словно самую желанную конфетку.       Глава Долины Призраков забился в лихорадочном удовольствии, страшась собственного тела, выгибающегося и просящего большей ласки. Ещё ни одно существо в мире не вызывало в нем и капли эмоций, схожих с бурей, поднятой одним взгляд этого серьёзного, не в меру умного и желанного человека.       Испугавшись практически нахлынувшего экстаза, он вырвался из плена чужих губ, отползая в сторону выхода, боясь, что Цзышу решит его сожрать без остатка.       Попытка бегства была прервана сильной рукой, схватившей чужую ногу и подтянувшей тёплое тело вплотную к бёдрам старшего, устраивая возбуждённую и готовую доставлять удовольствие плоть в аппетитной ложбинке чужих ягодиц.       А-Сюй рычал, словно дикий зверь, наваливаясь всем телом на взмокшую спину, фиксируя партнёра на месте.       — Лао Вэнь! — звучало практически жалобно. Чужие пальцы, до этого активно движущиеся по чужому члену, сейчас прижимались к горячему рту, требуя впустить внутрь, быстро беря в плен юркий язык, скользящий по и без того влажным конечностям. — Лао Вэнь! — Цзышу все повторял его имя, как мантру, играя с покрасневшей от укусов раковиной уха, пальцы, измучившие чужой язык, прошлись влажной дорожкой по спине, с лёгким нажимом останавливаясь в ямке на пояснице, в месте, где слегка выпирали тазовые кости.       Кэсин, не ожидавший такого подвоха, застонал, теснее вжимаясь ягодицами в крупный ствол, ощущая каждый изгиб, каждую вену, умоляя о большем, чем простая ласка.       Повинуясь приглашению, Чжоу слегка смочил сжавшийся вход, после чего с лёгким нажимом принялся готовить любовника под себя, активно работая пальцами не хуже чем мечём.       Господин Вэнь стонал, не понимая, чего испытывал больше: страха, удовольствия или стыда. Он стоял посреди комнаты, сбивая свои колени, пока его старший соучитель активно растягивал его задний вход для удовлетворения их плотских желаний.       Кэсин, из глаз которого продолжали литься слёзы удовольствия, не на шутку испугался умений своего любовника, столь искусно доставляющего ему удовольствие даже таким способом. Он чувствовал, как стенки обхватывали три горячих пальца, нажимающих на точку внутри, от которой все органы скручивались в тугой узел.       Он практически перестал себя контролировать, когда его вновь перевернули на спину, резво разводя ноги в стороны.       Цзышу укусил его нижнюю губу, прижавшись бёдрами, неторопливо сливаясь в единое целой.       Если бы не чужой рот, рьяно играющий в салки, практически доводя до исступления, то Кэсина бы услышали в ближайшем городе, стоило Чжоу заполнить его целиком, растягивая более глубокие части, отозвавшиеся в теле извращенно приятной болью; глава призраков лихорадочно забил руками, требуя продолжения банкета.       Не то чтобы они куда-то торопились, луна даже не набрала всей яркости среди чёрных туч и тусклых звёзд, но Цзышу выбирал самый откровенно жестокий темп, доводя любимого до судорожных спазмов.       Заколка с волос главы Долины соскользнула, отчего пряди цвета вороного крыла растеклись, струясь подобно рекам от каждого следующего движения бёдер, движущихся в унисон, сливаясь в единое существо.       Кэсин сжимал чужие ягодицы как можно грубее, получая особое буйство красок от сильных резких толчков, выбивающих из него весь дух, сам же для усиления эффекта он упёрся скользящими пятками в пол, двигая тазом навстречу, губами сцеловывая звериное рычание партнёра.       Они томились в сладкой неге под аккомпанемент ночных ветров, криков одиноких птиц и стрекота цикад. Где-то в глубине их дома мирно сопел Чэнлин, даже не подозревающий о греховной связи его учителей.       Доведя Лао Вэня в очередной раз практически до пика наслаждения, Цзышу остановился, неторопливо выходя из плена манящих тесных стенок. Лицо любовника выражало такую обречённость, что, собрав остатки сил, Вэнь Кэсин приподнялся на трясущихся коленях, рукой прося А-Сюя дать ему возможность доставить удовольствие им обоим.       Перекинув свою длинную, искусанную и зацелованную ногу через крепкие бёдра, придерживая подёргивающийся от нетерпения чужой член, Кэсин рукой направил горячую головку прямо к сладко сжимающемуся входу, ещё не успевшему вернуться в естественное состояние, неторопливо насаживаясь так глубоко, что живот скрутило в спазме.       Чужой член внутри ощущался словно у самого горла, но даже в такой позе глава был прекрасен. Цзышу смотрел на него своими золотыми глазами с такой любовью, словно был готов проститься с жизнью, руками притягивая для очередного нежного, забвенного поцелуя.       — Душа моя! — Чжоу горячей рукой ласкал чужой член, вторую же руку, переплетясь пальцами, держал как опору, помогая Кэсину двигаться, пока тот сам не вошёл в единый ритм, закатывая глаза от пронзающего удовольствия.       Если бы он знал, что занятия любовью НАСТОЛЬКО хороши, то соблазнил бы Цзышу гораздо раньше, а пока они в унисон ловили каждый вздох, приближаясь к пику эйфории.       — Моя любовь! — движения бёдер становились всё активнее, а рука поглаживала и без того готовую взорваться головку, пока оба в немом крике не повалились набок, забрызгивая всё вокруг горячем семенем. — Мой Кэсин! — Цзышу прижался к горячему телу, заполняя его жадное нутро собой. — Мой и только мой, — продолжал он сцеловывать горячие слёзы, размазанные по красным щекам.

***

      Какими бы сладкими не были объятия, сколько бы раз они не сливались телами, познавая всё новые вкусы и ощущения, золотой блеск в глазах Цзышу не исчезал.        Он был похож на дикого зверя, дорвавшегося до желанной плоти, не способного утолить свой голод.        К рассвету на Кэсине не осталось живого места. Он лежал на своей кровати, любовно укрытый белоснежной простынёй, сильно контрастирующей с кроваво-красными и синими следами по всему его телу.       Глава призраков мог сравнить своё состояние с людьми, попавшими под завал камней, каждая косточка, каждая мышца и каждый участок его тела отдавали сладкой болью, лишний раз напоминая о проведённой ночи. Словно он боялся, что с первыми лучами солнца этот прекрасный сон растает как дымка.        К пятому заходу, когда учитель Чжоу буквально вошёл во вкус, врываясь в его измождённое тело сзади, крепко удерживая чужие руки, Вэнь провалился в безмятежное забытие, совершенно не подозревая, что происходило дальше, распаляя искры чужой души.       Такая активность от вечно закрытого и холодного брата одновременно пугала и радовала. Словно внутри Цзышу жил ещё один человек, захвативший вечно холодный разум, и теперь тот руководствовался только инстинктами.       — Учитель! — Чэнлин нежно прикоснулся к болезненной коже чужого плеча, стараясь пробудить измождённое тело из длительного пребывания в стране грёз.       Кэсин открыл красные от долгих слез глаза, становясь похожим на себя лет десять назад, когда только один его взор на неверных мог убить, не хватало только красной подводки, чтобы сделать его ещё более соблазнительно-очаровательным.       Ученик сидел на коленях, с любопытством осматривая странные следы, покрывающие чужое тело.       — Вы с учителем Чжоу практиковали новые техники боя... — юноша не подозревал о возможном варианте получения такого количества синяков, он только глянул на размер чужих мышц, после поворачивая голову в сторону своих щуплых предплечий, на которых и мяса толком не было, да он уже и отчаялся обзавестись крепким каркасом, — или ночью на нас совершили набег разбойники? — в столь наивном воображении ему не было равных, и, в очередной раз умилившись невинности этого цветка, глава Долины Призраков, превозмогая боль, принял сидячее положение, отметив, насколько они не обучили лентяя элементарной заботе.       — Чэнлин, — голос был немного хриплым, что удивило их обоих.       — Учитель Вэнь, вы больны? Наверное заразились от учителя Чжоу... — мнимые переживания прервались вошедшим в покои главой поместья, выглядящим до неприличия бодрым и свежим.       Он был одет в синюю форму с такой же лентой, крепко держащей его нехитрую прическу. Золотые искры вспыхнули, стоило ему встретиться взглядом с Кэсином, буквально покрытым следами чужой страсти.       — Ученик, — голос учителя был не злым, но достаточным, чтобы это дитя привело мысли в порядок. — Разве я не просил тебя принести завтрак твоему дорогому... — последнее слово он выделил особо игривой интонацией, от чего табун мурашек пробежал быстрым шагом по чужой пояснице, — младшему учителю.       Цзышу неторопливо дошёл до изголовья кровати, наблюдая, как Лин быстро ставит переносной столик с все ещё тёплыми блюдами перед младшим учителем, после, поклонившись и пожелав лучших благ, юнец удалился, направляясь неспешным шагом на тренировочную площадку. Обязанности обязанностями, а пробежку никто не отменял.       Лао Вэнь застыл с абсолютно ровной спиной, так и не притронувшись к завтраку. Господин Чжоу такому поведению только улыбнулся, мягко поглаживая чужие лопатки, невольно облизывая пересохшие губы от нахлынувших воспоминаний.       Радужку затопил золотой цвет, и воздух в недавно проветренной комнате потяжелел, словно предупреждая о назревающей буре.       — Моя душа, — томный голос прозвучал вблизи вмиг покрасневшего уха, хотя Чжоу совсем не двигался, любуясь чужой красотой. Его длинные пальцы с лопаток переместились на все ещё перепутанные водопады волос, таких же мягких, как и прежде. — Прошу, не заставляй нашего ученика ждать. Он так старался, готовя этот завтрак, — Кэсин представил эту картину, немного опасаясь того, что часть продуктов может сломать его идеально белые зубы. — После прими ванну, — прозвучало скорее как угроза. — Пока у нас есть время.

***

      Кэсин понял всю опасность собственного положения к третьему дню, будучи полностью измождённым занятиями любовью с, казалось, совершенно не устающим Цзышу, и единственное, о чем он мог мечтать, это недолгая передышка и хороший сон.       Потому, выдумав предлог, освободивший его буквально на пару часов из постельного рабства, он собрал остатки уцелевшей одежды и выдвинулся в ближайший город.       За последние дни всё стало куда серьезнее, и не будь Чэнлин ребёнком, которого дорогой Чжоу совершенно не воспринимал, как возможную угрозу с посягательством на его собственность, то разорвал бы на месте, учитывая тот факт, что его глаза не переставали гореть золотом ни на минуту.       Вэнь Кэсин уже физически ощущал вес чужих фантазий и намерений, и, даже если это в какой-то мере приносило ему счастье, тело просто умоляло об отдыхе. Чужие прикосновения ощущались только болью в местах, где он касался, не говоря уже о более чувствительных участках, не суливших ничего приятного при таком длительном контакте.       Искусанные ноги словно были покрыты тяжёлым металлом и привязаны к огромным булыжникам, никак не желая двигаться с места, и глава Долины был готов рухнуть на землю посреди людного рынка.       Оперевшись на очередную лавочку, он поднял взгляд свои прекрасных очей вверх и, заприметив, что остановился возле неплохой чайной, неспешным шагом направился внутрь.       Внутри было спокойно и немноголюдно, так что, заняв самый уединенный столик, он присел, вдыхая успокаивающий аромат.       Его безмятежное ожидание прервал звук грузно упавшего металла, вырывая из плена закрытых глаз. Кэсин только скривился, глядя в знакомое лицо напротив.       Е Байи издевательски улыбался, поудобнее устраиваясь за тесным столом, наблюдая за меняющимися эмоциями на бледном лице.       — Старый вонючий старик! — Кэсин сморщил свой милый носик, спихивая белоснежный меч с чистого стола, освобождая пространство для пары чашек чая, быстро принесённых молодым юношей. — Какого черта ты здесь делаешь? Другого места не нашлось?       Вэнь плевался ядом, возмущённый столь наглым поведением этого старика: учитывая, что вокруг было множество пустующих столов, он уселся к нему, так ещё и смотрит так снисходительно, что прям тошнит.       — Прикрой свой ядовитый рот. Сидишь здесь, разодетый, как девица с улицы Дунхуамэнь, — Байи поморщился, глядя на человека напротив. — Кто позволил тебе так выйти?       Кэсин непонимающе заморгал, поражённый разговором. Раньше его часто сравнивали с девицами из Департамента неверных, но это были последние слова тех людей, со стариком Е такой фокус бы не прокатил, потому и приходилось терпеть.       — Что за вздор! — Вэнь потянулся к своей чашке, надеясь запить горечь, жгущую рот, но его запястье поймали в плен сильные руки напротив. — Отпусти!       Он уже было намеревался вступить в нешуточную драку с этим бессмертным отродьем, но старик лёгким движением приподнял край его одежды, показывая предмет их разговора. На руках главы призраков виднелись синие отметки чужих пальцев, несколько мелких синяков и, как ни странно, следы зубов.       — Умерь свой пыл, юнец, — Байи отбросил чужие руки, как грязную тряпку. — Думаешь, люди вокруг не видят твоей распутной натуры? — Вэнь с шоком и ужасом смотрел на собственные руки, он и не подозревал, что его внешний вид, всегда статный и благородный, сейчас больше был похож на одну из заблудших душ, прячущихся в тени под покровительством Лао Фумэн. — Твои губы красные, как спелая вишня, не каждая девица может похвастаться столь приметной внешностью, шея покрыта следами зубов, а причёску словно драли вороны, как тебе ещё не предложили цену?       За столь открытое оскорбление Кэсин был готов метнуть свой веер в это старое чудовище, сравнившее его с продажной девкой.       Он скорее перережет собственное горло, чем позволит всякому сброду коснуться своего тела. Тела, покрытого метками его брата.       От таких противоречивых мыслей его бросило в жар. Он не понимал, что происходит. Близость была приятна, но словно что-то внутри отчаянно сопротивлялось, не давая полностью погрузиться в сладкую негу удовольствий.       — Мелкий неучтивый сопляк, — Е Байи скривился, собираясь уйти, но, прикрыв глаза, вернул себе непринуждённость. — Не будь твоё сердце сковано столь толстыми цепями, — он продолжил, привлекая внимание к своим словам, — то сам давно бы погрузился в безумие, и это… — он указал на синяки, расползающиеся фиолетовыми пятнами по всему телу, — не приносило бы столь мучительной боли, — он отпил пряного чая, наслаждаясь сладким ароматом цветов.       — Что ты знаешь? — Вэнь прищурился, сверля чужое лицо подозрительным взглядом.       — Знаю… — чудовище призадумалось, решив позабавиться с помощью этих дурачков. — Я знаю многое, например: когда растают глыбы льда, и когда начнут петь птицы, — Байи наслаждался чужим гневным лицом и не мог припомнить, за его долгую, весьма долгую жизнь, когда его так веселили в последний раз.       — Прекрати нести эту чушь, — Кэсин хлопнул раскрытой ладонью по столу, вынуждая аккуратную посуду заплясать в воздухе, разливая дорогие ароматы. — Что ты знаешь… про недуг Цзышу?       — Недуг? — чудовище громко захохотало, привлекая к их парочке ненужное внимание. — Недуг? — он все продолжал, не имея возможности остановиться. — Молодежь и правда может повеселить! — вытерев проступившие слёзы из уголков глаз и выждав, когда метушливая прислуга уберёт последствия бурной реакции этого ребёнка, он продолжил, — Недуг, ишь какое слово подобрал для безудержной любви, — Кэсин непонимающе заморгал. — Этот, как ты выразился, недуг его предки называли проклятием поместья Четырёх Сезонов. Старик Е прервал рассказ, делая очередной глоток только принесённого чая и кусая сладкий пирожок.       — Раз это проклятие, то его можно разрушить? — глава призраков присоединился к пиршеству, чувствуя горечь в желудке.       — И да и нет, — чудовище окончательно ввело его в заблуждение. — Особенностью этого проклятия является то, что оно проходит само по себе, — он припомнил те далёкие времена, когда отец Цзышу с супругой и сами подверглись влиянию бурной страсти. Их молодые тела вскипали, стоило им встретиться взглядами. В тот год они совсем обезумели, забывая о возложенных на них обязанностях. Помешательство сошло на нет только через пару месяцев, после рождения крошки Цзышу. — Проходит с рождением первенца.       Вэнь непонимающе заморгал, обдумывая сказанное.       — Ты предлагаешь…нам…родить ребёнка? — вскипев в очередной раз, он опрокинул стол, разбивая его вдребезги вместе с чайным сервизом. — Прекрати дурить мне мозг, ты, старое гнилое чудище!       Двое мужчин, словно в танце, сражались, плавно перемещаясь от одного стола к другому, быстро блокируя удары друг друга.       Перепалка закончилась тяжёлым мечём, стукнувшим Кэсина по голове.       — Невежда! — старик закинул свой меч на спину, собираясь уходить. — Посмотри, чем закончилось твоё нетерпение! Кто, по-твоему, оплатит весь этот ущерб? — глава Долины только фыркнул, бросая управляющему, прячущемуся возле большой вазы с цветами, мешок, полный денег. — Подбери сопли и следуй за мной.

***

      Поместье Четырёх Сезонов встретило их едва слышными шагами, прыжками и весьма строгим командным голосом. У Кэсина все скрутилось в тугой узел, а ноги предательски замедлили ход.       Наглое чудовище, идущее впереди, только громко ухмылялось, явно имея в рукаве коварный план, жаль, цена за информацию была непозволительно высокой: глава Вэнь, и без того исполняющий роль носильщика тяжёлых сумок, буквально удовлетворял любой приказ и прихоть этого наглого старика, требующего продуктов, словно на целый пир.       Стоило им переступить порог, Цзышу, словно тень, предстал перед ними, больше напоминая демона, чем великого мастера, весь облачённый в темные одежды.       Е Байи только усмехнулся, оценивая величину проблемы. Золотые глаза испускали искры, заманивая в плен временного исполнителя чужих желаний, но Кэсин по неведомой причине отводил взгляд в сторону, ломаясь перед чужой настойчивостью.       Они могли ещё долго играть в эту однотипную игру, но у старика был свой хитрый план.       — Так ты встречаешь старейшину, глупое дитя? — Байи выставил вперёд свой меч, опираясь на него, как на трость, отвлекая внимание от «застенчивой» персоны позади.       Цзышу словно окатили ледяной водой. Сморгнув наваждение и вернув глазам привычный цвет, он разглядел того, кто стоял и взывал к его разуму.       — Простите непочтение вашего младшего! — он сразу поклонился, приветствуя старика. — Ученик приносит извинения и приветствует.       Мужчина в белом громко хмыкнул, жестом разрешая подняться и пригласить его погостить.       — С каких пор поместье Четырёх Сезонов стало столь грубо относиться к гостям? — чудище неторопливо вышагивало по деревянному полу, продолжая причитать, и Цзышу, быстро опомнившись, забрал большую часть накупленного из рук брата, сопровождая гостя в главный зал.       Неловкая ситуация, возникшая, вероятно, из-за крепчающего действия проклятия, замялась, и все, включая прибежавшего на запах вкусной еды Чэнлина, собрались вместе.       — Дитя, как продвигаются твои тренировки? Неужели уже достиг высот своих учителей?       Мальчишка, уже набивший рот разными угощениями, отвёл глаза в сторону, монотонно двигая челюстями. Такое неприкрытое ехидство сильно било по детскому самолюбию, заставляя усомниться в собственных способностях.       — Старейшина, — Цзышу подал пару крылышек, маринованных в саке с лёгким кисло-сладким соусом. — Чэнлин делает успехи, — ученик наклонил голову, навострив уши. — Он лентяй, коих мир ещё не видывал, да и страшный неумеха. Готовит просто ужасно, я практически лишился парочки зубов от непромытого недоваренного риса. К тому же он то и дело пытается увильнуть от тренировки…. — он мог ещё долго перечислять каждое неудовлетворительное качество своего ученика.       — Учитель, — Лин стыдливо прикрыл лицо, пылающее красной краской. — Неужели во мне нет ничего стоящего? — глаза ребёнка наполнились слезами, готовые разразиться сильнейшей бурей. — Я…я…полное ничтожество?       — Чэнлин, не перебивай своего учителя, — Кэсин, сидевший рядом, вытер покатившиеся дорожки детских слез своим рукавом, ласково похлопав по плечу.       Байи только усмехнулся этой странной семейке, пытаясь вспомнить, была ли у него такая.       — Но даже с такими скудными умениями… — А-Сюй продолжил, не сводя взгляда с дорогого лица, — он покорит мир боевых искусств. Ворвётся в него, подобно буйным рекам.       От возможных перспектив дитя подуспокоилось, вновь принимаясь запихивать что-то вкусное за свои все ещё пухлые щечки.       — Кстати говоря об умениях, — Е Байи только с ему присущей хитростью в глазах уставился прямиком на хозяина этого чудного поместья. — В небольшой деревушке, в которой я сегодня повстречал… — он перевёл взгляд на Кэсина, — это глумливое отродье, — Вэнь в ответ показал ему язык, — судя по местной болтовне и числу пропавших, завёлся злобный призрак.       За всё утро, что Лао Вэнь провёл, прогуливаясь узкими улочками, он не слышал ничего подобного, но с чего вдруг этому старому чудовищу врать.       Он бросал едва заметные взгляды сомнения, но весьма ощутимый пинок в и без того болезненную голень заставил нацепить на лицо маску серьёзности и активно закивать в знак согласия.       — Старейшина хочет, чтобы учитель убил призрака? — Чэнлин, уже ранее сталкивавшийся с подобными существами и вышедший из воды сухим только благодаря наставнику, посерьёзнел и призадумался.       — Нет, мелкий отпрыск давнего друга, — Байи хитро заулыбался, пригубив чарку вкуснейшего саке. — Я хочу, чтобы ты и твой учитель нашли призрака и расправились с ним.       Цзышу непонимающе заморгал, обдумывая предложение. Он понимал, что призрак это только предлог, что его активно выставляют прочь, но зачем. Не мог же Кэсин поддаться чарам этого старого…       Его глаза заполыхали золотом, пока он мучился проснувшейся ревностью.       — Потуши светильники, ради всех святых, охраняющих тебя и твой дом, — старейшина поморщился. — Гони такие мысли прочь! — он ощутил волну ревности, практически принявшую осязаемую форму, почти накрывшую его с головой. — Не имею манеру водиться с тёмной сущностью, — это прозвучало бы как оскорбление, не будь Кэсин и вправду так мстителен.       — Что же, раз старейшина просит… Чэнлин, собери только необходимое, выдвигаемся с наступлением темноты.

***

      Банкет продолжился сразу, как ученик и учитель растворились в темноте наступающей ночи.       Не то что бы Вэнь Кэсин сильно за них переживал, скорее его настораживало поведение древнего старого дедугана, распивающего дорогущее саке, как воду, при этом совершенно не пьянея.       Е Байи, выждав момент, с неохотой все же пригласил отродье тьмы присоединиться к импровизированному пиршеству, собственно, и приготовленному этим самым отродьем.       — Что ты задумал? — Лао Вэнь жевал твёрдый лист салата, не сводя подозрительного взгляда с уплетающего за обе щеки старика.       Старик Е, напротив, не выглядел особо задумчивым, казалось, он просто наслаждается вкусной пищей.       — Даю тебе небольшую передышку, — он усмехнулся, представляя, что ждёт их следующим утром. — Тебе нужно время, чтобы определиться.       — И с чем же я должен определиться? — Кэсин метал в него молнии лишь от испытываемой неприязни. Они, как кошка с собакой, цапались лишь потому, что были из совершенно разных миров.       Е Байи отложил палочки, серьезно глядя в глаза напротив.       — Цзышу отравлен проклятием лишь потому, что признал тебя своей родственной душой.       На такое заявление юнец непонимающе задрал идеально ровную бровь.       — И что? — он явно не понимал проблемы.       — Проклятие всегда поражает двоих, — старик разжёвывал столь очевидные вещи, что хотелось кинуть зелень в лицо этого расфуфыренного красавца. — Раз симптомы проявились только у Чжоу, это говорит мне о том, что ты все ещё колеблешься с признанием очевидного.       Такая наглость, Кэсин в очередной раз за сегодня стукнул кулаком по столу, разве что контролируя уровень злобы, стараясь не разбивать посуду, коей было не много.       — Вздор, — он фыркнул, глотая чарку саке, после перехватывая бутыль из чужих недовольных рук и быстро ее опустошая. — Я был первым, кто признал в нём родственную душу!       Старик Е только повторил его жест, едко поднимая вверх бровину.       — Тогда почему твоя кровь не бурлит рядом с ним? — вопрос был по теме, но у главы призраков не было на него ответа. — У тебя есть время до утра, — гость открыл новую бутыль с саке, припрятав достаточно далеко, чтобы наглые ручонки более не могли ее забрать.       — Почему до утра? — слегка раскосые от большого количества спиртного, резко влитого в голодный организм, глаза смотрели на плывущего в разных направлениях белого старца.       — Они вернутся с восходом солнца, а после я заберу вашего горе-ученика с собой, — от перспективы остаться с Цзышу наедине все тело покрылось мелкой дрожью, что не укрылось от существа напротив.       — Что?       — Ха! — Байи отставил бутыль и отложил взятую в руки еду, слегка наклоняясь вперёд, словно вглядываясь. — Внутреннее сопротивление, — он громко захохотал. — Не думаю, что невинный ребёнок готов увидеть своих учителей в образе животных. Единение пойдёт вам на пользу. Вероятно.       Остаток ужина прошёл в тишине.

***

      Цзышу и Чэнлин вернулись рано, их встречал старик с мешком, забитым одеждой младшего ученика.       — Вернусь через пять дней, — Е Байи загадочно улыбался, резко бросая тряпьё в уставшего мальчишку, сбивая того с ног. — Он идёт со мной, — глава поместья непонимающе заморгал, не успевая ничего возразить, как старейшина утянул их ученика за ворот, совершенно не церемонясь. — И ещё, — мужчина остановился, так и не поворачиваясь лицом. — Передай той кисейной даме, чтобы отключил голову и наконец услышал своё сердце, — сказал напоследок, исчезая в утреннем тумане, словно призрак или древний дух.       Только спустя пару минут до Цзышу дошло, что они остались вдвоём. Вот прям совсем вдвоём. Два живых человека посреди пустых комнат, залов и коридоров.       Кровь прилила к центральной части, обещая много приятных моментов. Но всё же, сжав кулаки до боли и хруста, он глубоко вдохнул прохладный воздух, стараясь успокоиться.       Такое поведение было совсем не свойственно, только недавно от мимолётной близости у него появлялась кровавая пелена перед глазами, и тело двигалось само по себе, лишь на голых инстинктах.       Мысль, что он причиняет кроме удовольствия ещё и боль, ужасала, впервые посетив, когда Кэсин, с красными от недосыпа и слёз глазами, удрал от него под невнятным предлогом, весь покрытый фиолетовыми пятнами.       Он хотел дарить лишь любовь.       Контроль пришлось возвращать долго и нещадно, измываясь над собственным телом куда больше, чем над ленивым учеником, словно подстегиваемый плетью бывшего хозяина.       Когда к концу подошла третья тренировка, из своих покоев вышел Лао Вэнь.       Сегодня он напоминал цветущую сакуру, в своих элегантных розовых одеяниях, неторопливо движущийся в его сторону, прикрывающий нижнюю часть лица безукоризненно белоснежным веером.       — Цзышу, я, — опустив веер, он обратился к брату с просьбой, но, стоило взглядам встретиться, А-Сюй потерялся в глубоких омутах, поддавшись собственным желаниям, нежно притягивая для чувственного поцелуя в столь манящие губы.       Секундное замешательство, и все хвалебные речи, так старательно репетируемые до глубокого сна и после пробуждения, испарились, оставляя место животному напору.       Всего за пару дней он забыл, какие сладкие чужие губы, как приятно находиться в объятиях дорогого человека, и как больно сжимается сердце от нежности.       — А-Сюй, погоди, — Кэсин остановил чужие губы, переместившиеся на чувствительную шею, открывающую прямую дорогу к его телу, буквально жаждущему чужих прикосновений. Он всё обдумывал слова старика, пытаясь убедить себя в том, что его сердце полностью открыто, но это было вовсе не так. — Тебе… тебе нужно остыть, — прекрасный призрак всё подбирал слова, чтобы звучать мягко и не обидеть дорого брата. — Тебе… нужно медитировать, привести… свою Ци в порядок, тогда и голова… будет ясней,— глава отцепил от себя любимые руки, стараясь не смотреть в лицо напротив.       Цзышу почувствовал, что с него словно стянули штаны на центральной площади, а после отхлестали мокрым веником по ягодицам, прилюдно обвиняя во всех возможных злодеяниях.       Ему и правда стоило остыть и дать возлюбленному время принять сложившуюся ситуацию. А сейчас... сейчас он будет полностью сконцентрирован на внутренней гармонии.

***

      Чувство вины появилось сразу, как Чжоу Цзышу оставил на его лбу совсем невесомый поцелуй и капитулировал на приличное расстояние, чтобы соблюсти чужие личные границы. И пускай ранее Кэсин пренебрегал ими так же легко, как и дышал, столь стремительное вторжение в свои собственные оказался не в силах вытерпеть.       Сердце предательски ныло от понимания, что таким поведением он только причиняет боль им обоим, но и физически выдержать столь рьяный напор он был не в силах.       Бессмертный болтун упомянул, что проклятие действует обоюдно на партнёров, признавших друг в друге родственных душ. Ещё с первой их встречи он понял это, как никто, и старался всеми возможными способами доказать это дорогому брату. И что в итоге? Сам же оказался не готов, не готов признать столь открытую слабость. Слабость, что ранее была бы для него смертным приговором.       Дело даже не в страхе, не в боязни потерять или погубить, а скорее в беспокойстве, что в его израненном холодном сердце нет места для любви. Там живёт чёрная гниющая жажда отмщения, но никак не сладкий нектар любви.       Но даже от полного понимания легче совсем не становилось.       Хотя Цзышу воспринял его временный отказ даже с большим спокойствием, чем он рассчитывал, продолжая свои тренировки, чередуемые с долгими медитациями среди цветущих садов по-соседству.       Кэсин стоял напротив небольшого прудика, такого же опустошённого, как и его душа, без единого намёка на свеженькую живность и активный уход, и любовался собственным отражением в мутной воде.       Он был красив. Хоть и звучало весьма очевидно, не будь он собой, то обязательно обратил бы на такого красавца внимание.       И все же ещё тогда, несколько месяцев назад, Чжоу всеми возможными способами избегал его общества. Он не повёлся на внешнюю красоту, оголяя его слой за слоем, и даже сейчас Вэнь чувствовал ту безграничную любовь, истинную и преданную. Не за красоту, не за силу, а за то, что Вэнь Кэсин был Вэнь Кэсином.       Эта мысль так сильно грела душу, что он решил поддаться моменту и прочувствовать эту безграничную любовь сам. Потому неторопливым шагом, словно тень, проскользнул в сад, мягко ступая по зелёной траве, любуясь красотой чужого образа с доступного расстояния.       Цзышу был прекрасен не только внешне. Поражало чужое благородство, но кроме этого невероятная целеустремлённость и выдержка. Вероятно, гвозди, что он поместил в собственное тело, вызывали дичайшую боль, лишая остатка былых сил, оставляя не только простым слабым человеком, но и калекой. И все же его дух было так просто не сломить.       При мыслях об этом глаза Вэня светились багрянцем, заставляя совершать необдуманные поступки.       А-Сюй практически сразу понял, что не одинок в своём царстве безмятежного контроля, сокрытого и отделённого от окружающего мира старой покорёженной беседкой, оплетённой многолетними зелёными лозами.       Лао Вэнь приближался к нему, подобно весеннему ветерку, мягкой поступью дикой кошки, останавливаясь возле чужих ног.       Его руки горячие, распространяют тепло от напряжённых коленей выше по бедру.       Не будь выдержка железной, тотчас открыл бы глаза, любуясь главой призраков, расположившимся на коленях между чужих разведённых ног.       Глаза Кэсина светились кровавым блеском, составляя пару к его собственным. Он выглядел до неприличия игривым и возбуждённым.       — Мой дорогой А-Сюй, — голос был слаще розового варенья, мягко шепчущий в напряжённое ухо, — твой стан так соблазнителен в тени этих лоз.       Голос Вэня, подобно змее, оплетал как его сознание, так и тело, стараясь урвать хоть каплю ласки. Но в этой игре участвуют двое, потому недолгое сопротивление никому не повредит.       Видя полное отсутствие реакции на свои слова, Кэсин беззастенчиво поднялся ладонями по крепким бёдрам, переходя на крепкий торс, выискивая под ворохом одежды желанные завязки от штанов.       Ещё там, стоя в стороне, в голове всплывали образы стонущего Цзышу, прижимающего его голову все сильнее, кончающего от незатейливой игры с его возбужденным членом. Только одни эти мысли заставили его встать на колени на покрытом пылью полу и нетерпеливо искать выход собственному желанию, нарастающему с каждым сантиметром чужой кожи.       А-Сюй оставался непреклонным, делая вид, что глубоко погружён в медитацию, сильнее распаляя внутренний огонь.       Лао Вэнь хитро улыбнулся, таки добравшись до цели, рукой ощущая вес чужого желания.       — Если захочешь меня наказать…— каждое слово говорилось с придыханием от тяжёлой вязкой слюны, уже заполнившей его рот, — можешь сделать это жестоко, — после чего он спустился ниже, приспуская ткань и обхватывая губами багряную головку.       Цзышу громко выдохнул сквозь сильно сжатые зубы, не ожидавший такого напора. Ещё немного, и он бы сорвался, жёстко хватая дорогую головушку и с силой насаживая тесный влажный рот до упора, используя как ножны для своего меча.       Кэсин умело работал языком, активно скользя им из стороны в сторону, задевая чувствительные места. Полное отсутствие рвотного рефлекса играло ему только на руку, позволяя создавать дивные вибрации, разливающиеся новой формой эйфории.       На мгновение выпустив разгорячённый ствол из плена своих губ, он принялся широкими мазками вылизывать по всей длине, начиная от тугого основания, заканчивая подёргивающейся верхушкой. Ему даже не нужны были руки, столь искусен был его язык.       Уже перед самым пиком Чжоу не выдержал, с силой сжимая черноту волос, задавая безумный ритм, от которого партнёр не мог толком вздохнуть, лишь жалобно постанывая и дрожа от чужого контроля.       Войдя до самого упора, задевая чувствительную глотку, он глубоко выстрелил солоноватым семенем, вынуждая проглотить питательную массу, иначе тот рискнул бы задохнуться.       Вид у Вэня был, мягко говоря, завораживающий. Натёртые красные губы, влажные и манящие, трепещущие веера ресниц, смаргивающие выступившие слёзы, и руки, постыдно гладящие собственное возбуждение, достигшее пика от грубых ласк его горла.       Он сидел в мокрых липких штанах, ощущая жар, не желающий утихать даже после разрядки. Те несколько дней, что дорогой Цзышу не ласкал его задний вход, начали казаться целой мучительной вечностью.       — Кэсин… — А-Сюй тяжело дышал, облокотившись спиной на твёрдое переплетение гибких стволов, не сводя безумного взгляда с любовника, поднявшегося на нетвёрдых ногах, быстро срывающего с себя одежду и седлающего его крепкие бёдра.       Ему не нужно дважды предлагать, потому бледные пальцы первым делом раздвинули чужие ягодицы, находя влажное кольцо мышц, весьма активно встречающее его.       — Чжоу Цзышу! — Вэнь практически пропел его имя, прижимая горячую голову к своей груди, умоляя заняться изнывающими тоской бугорками сосков. Они манили нежностью цвета, слегка воспрянув духом от прохладного ветра, ласкающего бледную кожу. — Цзышу! — глава все повторял, запрокидывая голову, и, подавшись навстречу, замер, стоило партнеру зажать чувствительный бугорок между мягких губ, втягивая в рот, присасываясь с силой, как если бы это делал их ребёнок. — О, боги!       Лао Вэнь, не стеснённый ничьим присутствием, не сбавлял громкости, активно дразня вновь налитый кровью член, уже дразняще скользящий по его промежности. Каждая попытка поглотить этот могучий ствол заканчивалась тем, что он выскальзывал и проходился по чувствительному отверстию, практически сводя с ума.       От такой естественной пытки Кэсин практически хныкал, мечтая ощутить ту давящую заполненность, от которой все мысли в голове вмиг исчезали, оставляя место ярким вспышкам света.       —Чжо… — он не успел закончить, подавившись криком от ощущения полной заполненности, давящей на пустой желудок, вызывая диковинные ощущения внутри. Словно его распяли, продолжая терзать чувствительную плоть.       Глава поместья с силой сотрясал их движущиеся бёдра, наполняя пространство громкими шлепками обнаженной кожи.       От сокрушающего удовольствия Вэнь закинул голову назад, удерживая равновесие, активно подаваясь вперёд и усиливая трение собственного естества о чужой каменный живот.       Руки, бесцельно блуждающие по чужому телу, нашли небольшие шрамы, оставленные сросшимися с плотью гвоздями, дразня чувствительную кожу вокруг, вызывая звериное рычание и вынуждая слиться в рваном поцелуе, грубо сражаясь языками и выстанывая экстаз.       — Вот бы это не кончалось! — Кэсин молил богов, сменив позу и насаживаясь на раздутый член чувствительным отверстием, соприкасаясь голой спиной с грудью Цзышу, обхватившего его поперёк, сильнее сжимая, задавая безумный темп. Они занимались любовью практически вечность.

***

      Е Байи вернулся на пятый день, как и обещал, к счастью и, вероятно, к благоразумию, он оставил невинное дитя на ближайшем постоялом дворе, сам застав весьма откровенные сцены, которые сразу же захотел забыть.       Вероятно, книжонка с бесчисленным количеством поз им так и не пригодилась, оставшись лежать бедной сироткой на столе главы поместья.       Расцепив эту небывало выносливую парочку и заперев по разным комнатам, он запихнул по горькой пилюле им в горящие возмущением рты. Но уже спустя час оба рухнули мертвым грузом, изморённые усталостью.       — Растудыть вашу мать! — старик Е громко выругался, дотаскивая обнажённую задницу Кэсина до кровати, бросая сверху лёгкую простыню, дабы скрыть чужой срам. — И что мне с вами делать? — вопрос был задан в никуда. — Какие учителя, такой и ученик.       За время их совместного похода старик узнал от Чэнлина достаточно, чтобы сделать предположения о его учителях. Как ни странно, он попал в яблочко со всеми догадками, даже с маловероятными. Все трое были для него открытыми книгами с разным размером шрифта, но столь прозрачными и открытыми, делая книгу длиною в жизнь особенно захватывающей.       Спустя сутки двое нерадивых учителей пришли в себя.       — То есть мы оба должны принимать по пилюле каждый день, дабы успокоить бурлящую кровь, — Цзышу смотрел на горсть чёрных шариков, больше напоминающих козий помет, чем лекарство, всё ещё ощущая горечь на корне языка. — И так всю оставшуюся жизнь?       Учитывая, что он медленно, но верно умирал от гвоздей, гниющих в его теле, конец обещал быть близким.       Кэсин же выглядел весьма задумчивым, но, как ни странно, согласился на столь жестокие условия.       Спустя пару дней их жизнь вернулась в привычное русло. Словно не было никакого проклятия поместья Четырёх Сезонов. Не было ночей, полных любви и страсти, порванных одеяний и жарких стонов, заставляющих краснеть даже самых праведных монахов.       Чэнлин постигал азы контроля Ци, стараясь придать ей форму, и заведовал продуктами на кухне. Лао Вэнь, ненадолго отлучившийся в Долину Призраков, был бодр и даже весел. Его тело излучало хитрый азарт. Цзышу же посвятил себя починке крыши и с праведным лицом вернулся к изучению старых свитков.       И только одной поздней ночью, когда суровые чёрные тучи затмили своим громадным телом сперва солнце, а после и луну, принуждая особо молодых к раннему сну, а двое учителей после непринуждённой беседы погрузились каждый в свой свиток с учениями клана, Цзышу вновь ощутил знакомое першение в горле. Он с непонимание смотрел на прекрасный профиль рядом с собой, хитро улыбающийся и бросающий на него проникновенные взгляды.       — Брат Вэнь! — Цзышу решил зайти издалека, не веря собственным подозрениям. — Скажи честно, за время твоего нахождения в Долине Призраков ты принимал пилюли, оставленные нам Е Байи?       Кэсин кокетливо накрутил длинный локон на свой не менее длинный палец, закусывая и без того пухлые губы.       — Брат Чжоу, — он захлопал веером ресниц, игриво отводя взгляд. — Я так торопился на встречу к А-Сян, что пилюли совершенно вылетели у меня из головы.       Цзышу диким зверем приблизился к трепещущей спине, вырисовывая узоры на обнажённой шее.       — За такую халатность тебя стоит наказать, — впиваясь бледными пальцами в чужую прическу, слегка запрокидывая голову, он впился мокрым, голодным поцелуем в столь желанные губы. — Моя любовь, моя душа. Мой Кэсин.