Преподаватель на замену

      — Почему?.. Почему ты все это начал?       Тихий вопрос, произнесенный серым, лишенным всяких эмоций, голосом заставляет опомниться и прийти в себя. Перестать разглядывать Лерин профиль, чей взгляд равнодушно скользил по открывающемуся вечернему виду города с балкона. Перестать вспоминать тот день, когда девушка впервые перешла порог этой квартиры и они вдвоем точно также разместилась на полу, опираясь спинами о стену. Перестать думать о том, насколько это ужасно — не иметь возможности прикоснуться. Первая и последняя попытка увенчались самым настоящим провалом — Лера отшатнулась, как от прокаженного или чумного, держа на расстоянии пары метров. От того Арсению оставалось принять это, как должное, и внутренне ликовать, что та вообще согласилась отойти переговорить без посторонних глаз и ушей.       Однако подобрать по-настоящему нужные слова все никак не получалось. Какая-то часть Арсения судорожно искала достойные причины и жалостливые слова, в то время как другая понимала — совершенному нет и не может быть оправдания. И все же хотелось хотя бы попытаться высказаться, постараться хоть немного объяснить свое поведение.       — Я и сам долго не мог понять… — Арсу пришлось перевести взгляд с девушки на затухающий город в надежде, что так будет проще, что мысли перестанут виться в голове в паническом припадке. — Поначалу все казалось простой забавой: азарт подстегивал, твоя наивность подкупала. А еще… еще, находясь рядом с тобой, я невольно вспоминал другого дорогого мне человека из прошлого.       Мужчина закусил губу в попытке остановить себя, заткнуть и не ворошить былое, что намеренно похоронил когда-то под грудой никому не нужного пыльного хлама. Хлама, накопленного годами и состоящего из калейдоскопа нескончаемых событий, призванных с одной единственной целью — перевязать рану, спрятать уродливые шрамы, и больше никогда об этом не вспоминать. Но, возможно, это заслуженная расплата за свои поступки.       — В школьные годы у меня была девушка — Алена, — начинает мужчина, полностью отпуская себя и позволяя словам спокойно слетать с языка, и даже не замечает, как Лера с непониманием принялась его рассматривать. — Совсем мелкие были, учились вместе с первого по одиннадцатый класс. Но, несмотря на это, по-настоящему узнавать друг друга начали лишь в последних классах. Тогда нас посадили вместе за одну парту — с этого-то все и понеслось. Чаще стали общаться, помогать друг другу на контрольных всяких, отмазывать от преподов, если вдруг кто-то из нас натворил делов. Алена была той еще задирой и могла на пустом месте найти проблему. Наверно, как и я… Потом как-то так вышло, что пошел за ней в театральный кружок. Уже тогда хотелось больше времени проводить вместе, от того старался разделять ее пристрастие к сцене и выступлениям… Ну, а дальше все до банального просто: прогулки после школы, первые неумелые поцелуи, розовые очки на глазах и ощущение, что счастливее моментов просто не может быть.       — Зачем ты все это мне говоришь? — несколько грубо перебивает Лера и кривит лицо от абсурдности, нелепости и, возможно, доли неприятно кольнувшей ревности.– Зачем мне знать о твоих отношениях? Или что, с ней не задалось, так ты решил оторваться на мне, да?       — Так дошло до знакомства с родителями, — спокойно продолжает Арсений, полностью погрузившись в свои воспоминания. Одно за другим аккуратно отряхивалось от затхлой пыли, осматривалось со всех сторон и проживалось им заново. — Я никогда не задумывался о судьбе или чем-то таком, но, смотря из года в год на Тасю с Андреем, начинаю в нее все сильнее верить. Ведь они познакомились только благодаря влюбленности двух подростков на одной из семейных встреч. В тот раз наши с Аленой родители решили устроить совместную поездку в какой-то пансионат на базу отдыха… Андрей долго препирался, противился и не желал тратить выходные на подобные поездки: до невозможия был зациклен на одной своей учебе. Сейчас хоть с этим чуть получше, — печально улыбается уголком губ, вспоминая недовольства и пыхтения брата. — Однако именно тогда и произошло знакомство старшей сестры Алёны с моим братцем, чьи отношения продолжаются до сих пор.       — Идеальная семейная идиллия прям, — хмурится Лера и усмехается, покачивая головой.       — Да-а-а, тогда действительно так казалось, — соглашается тотчас мужчина, ни на мгновение не прекращая свои раскопки. Он погружается все глубже и глубже, где не видать уже солнечного света и выискивать необходимые моменты из прошлого приходилось на ощупь — если чувствовалась пульсирующая давящая боль, значит, на верном пути.       — Школа закончилась, и мы вместе поступили в институт сценических искусств. Алена продолжала любить сцену, хотела стать известной актрисой. А я продолжал слепо следовать за ней. Даже не задумывался о чем-то другом, о какой-то возможной альтернативе, нет — мне ничего другого не надо было. Она рядом — и все, о большем и мечтать не мог.       — Это все очень интересно, — медленно, растягивая каждое слово, проговаривает Лера с нескрываемой язвительностью, — но можно не расписывать все прелести ваших отношений и просто перейти к ответу на мой вопрос?       — Она умерла, — на выходе произносит и закрывает глаза, не обращая внимания на желчь в голосе девушки: понимает, что заслужил. — Переходила дорогу на пешеходном переходе и стала помехой на пути пьяного сосунка на дорогой тачке, чьи родители быстро замяли это дело… Вот так просто: был человек и вдруг его не стало.       Вот оно — основание руин, та самая рана, что кровоточила долгие годы и не давала покоя. Тот самый шрам, который хотелось скрыть, спрятать внутри себя, чтобы продолжать жить, а не просто существовать в бессмысленных попытках отыскать хоть какой-то смысл в ежедневном ритуале просыпаться по утрам.       — Весь этот рассказ был только для того, чтобы ты поняла одну вещь: я знаю каково это — потерять близкого человека, — Арсений замечает растерянность и поджатые губы девушки, а еще замеревший от неловкости взгляд. И пользуясь такой заминкой, немного придвигается ближе — совсем чуть-чуть, едва заметно. — Знаю, каково это — видеть кошмары и просыпаться разбитым, отрицать долгое время сам факт смерти, потому что отпустить человека бывает очень тяжело. Куда проще делать вид, будто все хорошо, будто этот человек все еще рядом и вовсе никуда не уходил из твоей жизни.       Лера больше не перебивала, не пыталась торопить или высказывать какие-то свои мысли. Она не отрывала взгляда от пола, пока пальцы теребили длинный ремешок от сумки, все еще висевшей через плечо. И Арсений был благодарен этому молчанию, потому что слишком долго не имел возможности выговориться, да так чтобы его действительно смогли понять. Слишком долго все держал в себе, от того сейчас без раздумий или сожалений рассказывал свою историю.       — Первое время жить не хотелось вовсе, пока брат крутился вокруг Таси и утешал ее с утра до вечера. Обо мне словно забыли тогда, что еще больше вгоняло в какой-то нескончаемый водоворот из страданий, жалости к себе и нежелания выбираться из всего этого дерьма. Перестал ходить на учебу, просто забросил, поскольку без Алены театр потерял всякий смысл. Забил вообще на себя, перестал следить за внешним видом, состоянием, здоровьем, игнорировал приемы пищи. Мне было абсолютно все равно на то, что со мной будет дальше… Почти год я находился в состоянии полной апатии и безразличия, закрылся ото всех… А потом театр вернулся в мою жизнь. Не потому, что я вдруг прозрел и понял, как важен каждый день и что нужно жить дальше, нет. А потому, что обо мне стали все больше вспоминать друзья и в том числе Андрей. Конечно, они пытались достучаться и раньше, но со временем их попытки становились все более назойливыми, более неприятными, более противными, что ли. И я стал притворяться. Делать вид, что мне хорошо, что я живу, как обычный человек, как все они и не нужно меня донимать своей опекой. Вернулся в универ, восстановился, потому что понял — носить маску лучшее, что только можно придумать. Никто и никогда не узнает, что у тебя внутри скребутся кошки, если научиться управлять своим лицом, своими эмоциями. Театр стал моей отдушиной, и я смог полюбить его по-настоящему. Иной раз забывая, где я, а где маска — слишком часто они взаимозаменяли друг друга.       Ненадолго на балконе повисло молчание. Не тягостное или давящее, а дающее возможность лучше узнать собеседника напротив. Ни один не прерывал зрительного контакта, разрешая просачиваться чужому взгляду в собственное естество, скользить по нему, изучать каждый закуток. Арсений не мог знать, что видит Лера, но в ее взгляде сквозь мрачные тучи просачивался проблеск понимания.       — Тогда-то я и сделал татуировку, — продолжает говорить Арс и придвигается еще ближе, внимательно следя за реакцией девушки, но та даже не дрогнула: продолжила внимательно вслушиваться и смотреть рассказчику прямо в глаза. — Изначально пошел за компанию с Серым и его девушкой, которой, собственно, и захотелось набить себе что-то наподобие бабочки или цветочка — сейчас и не вспомню ни за что в жизни. Но пока мы с Серым находились в режиме ожидания, я рассматривал альбомы с примерами работ. Так и зародилось само желание — совершить какой-то сумасбродный поступок. А что касается тату… — Арсений приспускает ворот футболки, оголяя надпись на ключице «mox aurora», и Лерин взгляд тут же цепляется за нее. — С латыни переводится, как «скоро рассвет». Не знаю, насколько перевод верный, но в салоне несколько лет назад сказали именно так… Я решил, что это будет идеальным напоминанием мне изо дня в день при просмотре в зеркало — какой бы мрак не творился вокруг, в скором времени обязательно появится свет на горизонте. Пафосно звучит, но зато жизнеутверждающе, к тому же…       Рука девушки неуверенно приподнимается, а сама она чуть поддается вперед, и Арс замирает, подобно восковой статуе, не моргая, разве что дыхание не задерживает, пока чужие пальцы безмолвно проводили контур надписи под ключицами. Желание обхватить Лерину ладонь и прижать полностью к груди пульсировало, требовало воплощения в реальности, но мужчина даже не шелохнулся.       — С того дня прошло почти десять лет. Если уж быть дотошно точным, то восемь. Я оправился от потери. Далеко не сразу, но я смог отпустить и живу дальше. И вдруг встречаю тебя…       Замолкает до тех пор, пока Лера вновь не поднимает на него свои медовые радужки. Они скользили по телу мужчины с любопытством, словно заново изучали, запоминали какие-то детали. И Арсению не хотелось допускать мысль, что, возможно, это последняя возможность оказаться вот так рядом с ней.       — Как уже сказал изначально, я не понимал, почему меня тянет к тебе. Я ведь совершенно ничего о тебе не знал, кроме одного единственного имени, которому был обязан от лица брата поставить ту злосчастную пятерку на экзамене. Но чем больше узнавал, тем больше видел в тебе — себя прошлого, которому требовалась помощь. Ты не говорила об этом, не просила, но я слышал этот зов в каждом взгляде, в каждом отказе от еды, в каждом ночном крике… Я должен был догадаться сразу, это становится слишком очевидным спустя время, но я… но не тогда, когда во мне вновь проснулось желание просто быть рядом с каким-то человеком… с тобой, следовать за тобой, узнавать тебя.       Девичья ладонь замирает, перестает оглаживать чужие ключицы и вскоре отстраняется полностью. Но сама Лера при этом остается на расстоянии вытянутой руки от Арсения, заглядывает ему в глаза и с искренним непониманием в голосе спрашивает:       — Почему нельзя было быть со мной от своего лица? К чему выдавать себя за другого?       — Я хотел признаться, — тихо отвечает, боясь громких речей, способных заставить девушку еще больше отстраниться от него, — правда, хотел. Еще тогда, за городом. Планировал сделать идеальные выходные, показать, какой я весь из себя хороший, классный, что могу подходить тебе куда лучше Андрея, но тот прыжок и…       — Тогда выяснилось про смерть Маши… — девушка замечает заминку и решает закончить мысль самостоятельно.       — Именно, — соглашается и ненадолго затихает. — Я видел твое состояние и понимал — признание сделает только хуже. Никому от правды на тот момент не стало бы легче, наоборот. А мне хотелось помочь, даже зная, что по итогу ты можешь меня возненавидеть. Решил для себя, что лучше уж так, пусть в тебе будет кипеть злость, ненависть или обида, но зато ты оправишься и придешь в себя. Негативные эмоции лучше полного безразличия — это хотя бы будет говорить о том, что тебе не все равно на саму себя.       Однако сейчас Лера не выражала никаких эмоций вовсе, и это настораживало, это пугало. С каждым новым словом отчетливо виднелось возведение стен между собеседниками, которые хотелось крушить, ломать, пробиваться сквозь них, но вместо этого Арсений молчаливо наблюдал. В его океане беспощадно бушевал шторм, питался энергией хозяина и, тем самым, ослаблял его. Он знал, что так будет, пусть и старался до последнего надеяться на лучший исход.       Девушка приобнимает себя за плечи, ежится, утыкается лбом в согнутые колени. Кажется, что ей хочется раствориться, спрятаться и стать незаметной, чтобы не приходилось продолжать сей диалог, чтобы не слышать этого голоса и не пытаться разобраться в себе. И когда кажется, что она больше не захочет говорить вовсе, то слышится неизбежный вопрос:       — Андрей Сергеевич знал?       — Знал, — мужчина облокачивается обратно спиной на стену, шумно выдыхая весь воздух из легких, — но он узнал далеко не сразу. И мог бы не узнать вовсе, если бы я сам не рассказал. Теперь уже сильно сожалею об этом.       — Знал и ничего не предпринял, чтобы это остановить, — тихо, скорее, для самой себя проговорила девушка, все также скрывая свое лицо. — Вы друг друга стоите.       И ведь не поспоришь. Сейчас вся эта система желаний, придуманная в далеком детстве, казалась такой глупой, бессмысленной. Настолько бредовой, что и рассказывать об этом не хотелось. Какая разница, что у братьев так заведено — прибегать к подобной схеме в крайнем случае, когда очень уж сильно требовалась помощь. Каждый из них прекрасно понимал, что за этим последует ответная просьба, потому должен был с самого начала взвешивать все риски. И все-таки вмешивать в эти желания постороннего невиновного человека было самым настоящим эгоизмом… Забавно, что желание было связано с той, из-за кого Андрей и стал должником перед младшим братом.       Молчание вновь затянулось, оплетаясь своей тишиной вокруг шеи и сдавливая ее, что есть мочи. Стало совсем темно, только тусклый свет от фонарей с улицы долетал до балкона. В их лучах лицо Леры, что приподняла голову и опиралась подбородком о колени, казалось еще более безжизненным.       — Скажи что-нибудь, — просит Арс.       — А что ты хочешь услышать?       — Что угодно, — потирает лоб и запускает пальцы в волосы, сжимая их в кулаке. — Например, что я самый ужасный человек на свете, что больше не хочешь меня видеть, что сожалеешь о том дне, когда я встретился тебе на пути. Наори, ударь, сделай хоть что-нибудь, но только не молчи! — уже не может говорить тихо и спокойно, и переходит на мольбу с повышенной интонацией. — Не будь такой отстраненной после всего, что я рассказал тебе.       — Я, правда, не знаю, что сказать, — девушка не меняется в лице, по-прежнему оставаясь отстраненной. Хотя Арсению хотелось бы верить, что всему виной непроницаемые стены, что внутри нее творится пожар, который не даст ей закрыться полностью и уйти в себя. — Все еще пытаюсь осмыслить услышанную информацию. Слишком… много всего произошло для одного вечера… Хотя нет, кажется, знаю, — Лера распрямляет спину и достает из сумки скомканную глянцевую бумагу и протягивает мужчине. — Ты хорошо смотрелся на сцене.       Глазам требуется время, чтобы сфокусироваться и в полутьме разглядеть знакомые образы и фотографии. Среди них находятся и его собственные. Перенимая буклет из чужих рук, Арс намеренно соприкасается с пальцами Леры, ненадолго замирая.       — Так вот, почему ты приехала ко мне…       Мимолетное соприкосновение слишком быстро нарушается: Лера приподнимается на ноги, стряхивая с них усталость после долгого сидения в одной позе.       — Подожди, прошу, — вскакивает Арсений следом. Никому не нужный буклет выпадает из его ладоней на пол.       — Чего ждать? Кажется, мы все обсудили.       Сколько не пытайся — ее взгляд не получается поймать на себе. Лера отряхивала рубашку и джинсы от невидимой пыли, косилась на проезжающие где-то вдалеке одиночные машины, топталась на месте в ожидании освобождения прохода с балкона. Ей не хотелось находиться больше с Арсом, а видеть его — тем более, уж в этом мужчина не сомневался.       — Я тебе противен?       — Удивительно, но нет, — со слабой улыбкой отвечает Лера и перестает изображать иллюзию занятости, замерев на месте. — Возможно, нужно больше времени, чтобы полностью осознать произошедшее… возможно тогда и захочется ударить, наорать или что-то в этом духе. Но сейчас у меня в голове каша, с которой хотелось бы разобраться. В одиночку. Поэтому если мне стоит еще что-то знать, то сейчас самое время об этом сказать, пока я не ушла.       — Кажется, я тебя люблю.       Глаза Леры приоткрываются и начинают часто моргать, а сама она хмурится, несколько раз порываясь что-то сказать, но, в конечном счете, так и не произносит ни единого слова.       — Вернее, нет, не так. Не кажется, я в этом абсолютно уверен. Просто… просто знай, что… Черт! — едва ли не рычит Арсений от того, как трудно подобрать правильные слова. — Я понимаю, что у тебя сейчас просто один человек раздвоился надвое; понимаю, что тебе тяжело принять это и понять, к кому из нас двоих ты испытывала чувства, — начинает тараторить, осознавая, что это действительно его последняя возможность, которую нельзя упустить. — Все мои слова, поступки, те же самые поцелуи — все было искренним, я хотел этого, хотел быть с тобой, Лер. Если первые встречи я и пытался изображать из себя Андрея, накидывать иногда на себя его маску, то слишком быстро отказался от всего этого. До последнего со мной было только чужое имя и не более. Поэтому, пожалуйста, если есть вероятность, что ты сможешь простить и дать второй шанс, то скажи мне.       — Хорошо, я тебя услышала, — отзывается Лера, с силой закусывая губу и еще сильнее опуская голову, не желая встречаться глазами с мужчиной.       Она сделала несколько маленьких шажков вперед, наглядно демонстрируя свое желание уйти отсюда.       — Но, как бы там ни было, сейчас я хочу остаться одна и все обдумать. Поэтому, пожалуйста, отойди.       Нотки уверенности вперемешку с усталостью придают значимости каждому слову. Спорить сейчас было бессмысленной затеей, да и нечего было больше сказать. От того Арсений, подобно безвольной марионетке, исполнил просьбу, понуро опустив голову. Послышались удаляющиеся шаги и откуда-то издалека удивленный возглас Таси, что пыталась уговорить усесться со всеми за накрытый вкусностями стол.       Звук закрывающейся двери. Неразборчивые разговоры друзей, среди которых отчетливо слышались нравоучения Позова. Чьи-то новые шаги, только на этот раз весьма шумные и не особо-то аккуратные, потому что удается расслышать звонкое падение каких-то предметов.       — Хотя бы живой, — хмыкает Серый, просунув через дверной проем сначала одну голову, а затем и все тело. — Будешь?       Арсений пробегается взглядом по другу и стакану с каким-то напитком, чей цвет невозможно разобрать в темноте. Но это было и не важно. Одобрительно кивает и забирает протянутый стакан. Мгновенный жар охватывает горло, заставляя учащенно задышать и широко распахнуть глаза. А после улыбнуться, словно все хорошо и несколько минут назад он не признался в собственных чувствах той, кого долгое время обманывал. Словно вновь требовалось показать окружающим, что он не нуждается ни в чьей опеке и помощи.       — Есть еще? — спрашивает Арс и кивает на стакан, тут же замечая гримасу друга аля «неужели ты сомневаешься?»       Кажется, планов на ближайшие дни больше не предвидится, поэтому почему бы не отпраздновать премьеру спектакля и одновременно с этим собственное разоблачение?