Жизнь за жизнь.

Остаток дня Драко провел в Хогвартсе. Он старался отвлечься за работой, не думать ни о чем, но все усилия пропадали втуне. Руки делали, а мозг, раз за разом возвращался к вчерашнему разговору с отцом, к Астории, которая так не походила на Дафну, которую еще можно было назвать приятной, и к Грейнджер. Драко не хотел думать о грязнокровке. Дав клятву Уизли, он обещал заботиться о жизни девушки, но никак не думать о ней каждую минуту. Если бы в тот момент Грейнджер что-то угрожало, Малфой бы почувствовал это, но было спокойно. И все равно, юноша не переставал сравнивать Гермиону и Асторию. Его с детства воспитывали с идеей о превосходстве чистокровных, над маглорожденными, и уж тем более над маглами, а тут в мысленном соревновании Драко, аристократка Гринграсс по всем параметрам проигрывала грязнокровке Грейнджер. Как Малфой не гнал от себя запретные мысли, а все равно вспоминались нежные руки, теплый взгляд, мягкие растрепанные волосы, сладкие губы, такие послушные... Почему его так тянет к этой девчонке? Разве не проще было бы влюбиться в чистокровную Асторию, ведь по всем параметрам, она идеальная пара для него, отец прав. И все-таки к младшей из сестер Гринграсс он испытывал только отвращение, а к Грейнджер его тянуло, как магнитом. Этому не было логического объяснения. Вечером Драко постарался вернуться домой как можно позднее, чтобы не пересечься с отцом, план удался, почти во всем поместье свечи уже не горели, отец сидел в кабинете за закрытой дверью. Юноша поднялся в спальню незамеченным. Укладываясь, он думал о странном молчании Волан-де-Морта. Неужели его оставят безнаказанным за неповиновение, спустят с рук? Это слишком не похоже на Темного Лорда! Это молчание казалось зловещим, затишье перед бурей. Холод, страшный холод и убивающее чувство безнадежности, отчаяния. Все тщетно. Не за что бороться, нечего добиваться, все равно все стремления потерпят крах. ‒ Раб! Ты раб и рабом останешься! ‒ звучит шипящий голос. Кажется, что он доносится отовсюду сразу и ниоткуда конкретно. Холод, он режет, проползает под кожу и вгрызается во внутренности. И приходит боль. Дикая. Страшная. Она разрывает каждую клеточку тела, заливает ее раскаленной лавой и тут же замораживает до состояния льда. Куда там простому «круцио», это в тысячу раз страшнее. ‒ Так будет со всеми! Потому что ты, раб, забыл свое место! Ты ослушался приказа дважды! Ты будешь наказан за это! И снова боль ослепляет, крутит, замораживает и сжигает. И, кажется, что нигде не осталось ни света, ни тепла, ни добра. Больше нет в этом мире силы, способной спрятать от боли, защитить от этого кошмара. И нет сил бороться, нельзя сопротивляться. ‒ Так будет с каждым, ‒ продолжает шипеть голос. ‒ Не только ты, но и все, кто дорог тебе, пострадают. Я найду каждого, замучаю до сумасшествия, а потом убью, медленно, так чтобы они молили о смерти... ‒ Я все сделаю, я буду послушным, ‒ кричит Драко, безжалостно гоня мысли о родителях, о Гермионе, о Пенси, о Теодоре... У него не так много близких, но боль каждого из них отзовется в нем в десятикратном размере. Темный Лорд чувствует это, он знает, на что надавить, чтобы сломать, подчинить... ‒ Этого мало... Ты должен искупить вину... Искупить... ‒ голос стихает, растворяется в холоде, а потом снова приходит боль, такая, которая выворачивает все кости, а потом крошит их в труху, вытягивает все жилы, рвет их на мелкие кусочки, сдирает кожу по живому. Драко резко очнулся от сна. Он весь в холодном поту, и постель влажная. Все было так реально, так правдоподобно. Для Волан-де-Морта нет границ, он может пробраться и в сон, наказать, находясь на расстоянии. Наивность, думать, что он не тронет, что не выполнит угроз. «Ты ослушался приказа дважды!» ‒ сказал голос Темного Лорда. Малфой отказался убить дочь Дидалуса Дингла, а второе... Астория! Волан-де-Морту зачем-то нужна их свадьба, зачем ‒ непонятно, но это тоже приказ. Но как он узнал? Мистер Гринграсс? Или сама Астория? Выбора нет! Выхода нет! Он весь опутан, и нет шанса вырваться. Все тело в испарине, колотит как при лихорадке. Драко еще никогда не было так плохо, даже когда организм привыкал к враждебной магии Темной метки, даже когда его ломало после убийства Смита. Все происходило во сне, но боль отразилась на реальном состоянии. Потянет ли он трансгрессию? Малфой наколдовал себе стакан воды, выпил, не полегчало. Драко знал, куда нужно идти, где снимут любую боль, но имеет ли он на это право? Она тоже под ударом, потому что связана с ним. Уизли нашел плохого защитника, защитника, который сам несет опасность. Но Грейнджер всегда готова забрать себе чужую боль, ее руки лечат... Эгоизм возобладал. Собираясь с силами, чтобы трансгрессировать, Драко подумал о том, что не имеет права заставлять ее, через столько прошедшую, переживать еще и его кошмар. «Я найду ей хорошее место, безопасное. Отправлю с ней Веста, для защиты и помощи. От меня нет толку, я только проблемы приношу. Вдали от меня, от Англии ей будет лучше» ‒ рассуждал Малфой. Он отчетливо понимал, что лишится единственного лучика света, в этом кромешном царстве тьмы. Справится ли он без нее с этим «черным даром», что сидит в его крови? Вряд ли. До сих пор его спасала ее сила, ее стойкость. Но впервые Драко хотелось поступить правильно, чтобы потом не нести ответа перед собственной совестью хотя бы за это. Он должен отпустить Грейнджер, и неважно, чего это будет стоить лично ему, главное ‒ она. Хоть раз не быть эгоистом. Дав себе обещание попрощаться с ней, Малфой натянул брюки, вставил руки в рукава рубашки, даже не застегивая пуговиц, и трансгрессировал в коттедж. Часы показывали начало четвертого утра. На берегу моря, разумеется, все спало. Ни огонька, ни звука. Только неумолкающий плеск волн о прибрежные камни. Месяц плыл по небу, оставляя узкую лунную дорожку, серебрящую чернильно-черную гладь. Драко стоял в своей спальне для гостей, на кровати мирно спала Гермиона. Она лежала в позе эмбриона, обняв валик из одеяла. Ее темные волосы, кажущиеся черными в темноте, разметались по подушке, бледные руки почти сливались с белым постельным бельем. Малфой просто стоял и смотрел. Его колотило от слабости, но он не находил в себе сил разбудить ее, прервать спокойный, в отличие от его собственного, сон. Она заслужила покой как никто другой, а он все-таки полный эгоист. Видимо, ощутив на себе взгляд Драко, Грейнджер зашевелилась и приоткрыла глаза. Потом резко села. Простая теплая пижама, растрепанные волосы и искренняя тревога в глазах. ‒ Ты давно тут стоишь? Что случилось? Почему сразу не разбудил? Гермиона вскочила и бросилась к нему, сна не было ни в одном глазу. Как только ее руки коснулись его спины, тревога переросла в страх за него. Драко видел все это на ее лице. Стыд поднимался горячими волнами. Почему он такой эгоист? Как он мог разбудить ее, напугать... ‒ Да ты весь мокрый, тебе плохо? Опять? Драко сразу понял, что скрывается за ее опять. Она боялась новой жертвы. ‒ Нет, ‒ выдавил он и пошатнулся. ‒ Садись, ‒ Гермиона усадила его к себе на кровать, а потом и уложила, накрыв еще теплым от ее собственного тела одеялом. Драко чувствовал ее руки, она гладила его по волосам, поправляла одеяло и молчала. Ее губы чуть дрожали, но она не плакала. В тот момент Малфою казалось, что перед ним ангел, и как он только мог столько лет этого не видеть? ‒ Это было наказание за неповиновение, ‒ тихо произнес Драко. ‒ Во сне. ‒ Ох, Драко, ‒ прошептала Гермиона. Слезы все-таки полились из ее глаз. Малфой поднял дрожащую от слабости руку и стер соленую влагу с ее щеки. С каких пор ее слезы стали отдаваться болью в его сердце? С каких пор ее глаза и руки лечат его? С каких пор рядом с ней лучше, чем где бы то ни было, рядом с вот такой, растрепанной и заспанной? В мозгу всплыло слово «любовь». Драко вспомнил, как отец иногда смотрит на маму, когда она особенно заботится о нем. Малфой снова посмотрел в доброе лицо девушки перед ним. «Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер» ‒ мог бы сказать он, и чуть не сказал, но потом вспомнил свое решение не быть эгоистом. Зачем мучить ее, она ведь будет думать, что что-то должна ему за эту любовь! Нельзя, нельзя позволять себе это. Теперь, когда Драко понял сам себя, он точно должен отправить ее подальше, ведь Темный Лорд узнает, почувствует... Теперь ей еще опаснее тут. ‒ Меня заставляют жениться, ‒ произнес Малфой, надеясь, что это поможет Грейнджер забыть его как можно скорее, если она вообще испытывает к нему что-то кроме жалости. ‒ На ком? ‒ хрипло от слез спросила Гермиона. ‒ На Астории Гринграсс, это воля Темного Лорда. ‒ Значит, выбора нет, ‒ ответила Грейнджер, но слезы потекли сильнее. Чувствуя себя немного пришедшим в себя, Малфой сел и нежно поцеловал девушку. Он вложил в этот поцелуй всю свою любовь, всю силу только что осознанного чувства. Он должен ее отпустить, уйти, чтобы никогда ее больше не видеть. Грейнджер целовала страстно, почти жадно. Как будто тоже прощалась с ним, отдавала его Астории. Это заставляло Драко думать, что его чувства взаимны, но от этого не становилось легче. Теперь он до конца понял Уизли. Сейчас, он и сам бы в последнюю свою минуту думал бы в первую очередь о безопасности Гермионы, потому что она стоит этого. ‒ Ты должна уехать, ‒ произнес Драко, между поцелуями. ‒ Здесь слишком опасно для тебя. Он может влиять на меня через тебя. У нас есть поместье в Финляндии, я отправлю тебя туда, вместе с Вестом, чтобы он тебя защищал. Там ты будешь в безопасности. ‒ Я не хочу уезжать, не хочу оставлять тебя одного, ‒ произнесла Грейнджер. Эти слова резанули по сердцу Драко, раскаленным ножом. Как он любил ее заботу, и как проклинал судьбу, за то, что она не дала им шанса на счастье. Малфой весь мир готов был бросить к ногам своей милой грязнокровки. ‒ Ты должна. А я не буду один. Поверь, так будет лучше, проще... ‒ Я хочу с тобой, ‒ сказала Гермиона и вдруг замолчала, словно испугалась, что ему это совсем не нужно. Драко снова поцеловал ее, проклиная Темного Лорда. ‒ Ты должна уехать. ‒ Когда? ‒ обреченно спросила девушка. ‒ Как можно скорее, лучше завтра. Малфой хотел оттянуть мгновение расставания, но понимал, что может сорваться и передумать, тогда эгоизм возобладает. Нет, хоть один раз он должен поступить правильно, спасти эту светлую, добрую девочку. ‒ Мы еще когда-нибудь увидимся? ‒ Конечно, ‒ ответил Драко, но он понимал, что не навестит ее, пока жив Темный Лорд, не посмеет, и она это понимала, Малфой видел это по ее глазам. Гермиона легла рядом с юношей. Он накрыл ее одеялом и крепко прижал к себе, к обнаженной расстегнутой рубашкой груди. Весь остаток ночи, они просто лежали и молчали, слушали дыхание друг друга и стуки сердец. Волосы Гермионы щекотали Драко нос, но кто бы мог подумать, что от соседства этого гнезда будет так легко и почти спокойно. И эта тишина сближала и роднила их больше, чем тысячи слов. Еще никогда, ни один из них, не был так близок к другому человеку, как в те часы, и дело не в физической близости, а в единении душ. И это святое единство, они не посмели бы прервать плотскими утехами. Хотя оба понимали: эта их последняя ночь вместе.