Нож с гравировкой

Москва, квартира Бориса Щербины, лето 1986 г. "Время осознаётся нами физически через материю, материя имеет протяжённость во времени... История — та же материя. Как сконцентрировано время в словах «и умер, пресыщенный днями»... — подумал Валерий. — А в этой истории контрапунктом должен, конечно, стать эпизод, связанный с ножом. "Нож с гравировкой пришлось оставить в Припяти…". — Валера, ты работаешь? — спросил Борис, приоткрыв дверь. — Уже первый час. Я собираюсь ложиться. — Я сейчас приду, — улыбнулся Валерий. — Это не работа, так, некоторые заметки сомнительной литературной ценности… — Мне не хочешь прочесть? Валерий бросил взгляд на листы бумаги, потом на сонного взлохмаченного Бориса в пижаме, и решительно сгреб заметки со стола. — Пойдем в постель. Прочитаю тебе там. Прошло уже несколько месяцев — после возвращения из Чернобыля и с того дня, как Валерий впервые переступил порог квартиры Бориса. Тогда состоялся их разговор о прошлом, который дал новый отсчет их истории. Оба они поначалу испытывали сильную неловкость. Сидели на кухне Щербины, над остывающим чаем и нетронутой коробкой каких-то пошлых кремовых пирожных — кусок в горло не лез. За окном догорал летний закат. На Валерия давила память, невысказанные обиды и страх вновь оказаться в уязвимой позиции — рядом с Борисом его наивная подростковая влюбленность вновь пробудилась. Говорить друг с другом было трудно — казалось, проще сдвинуть с места вековые камни. Борис, кажется, понимал всё это. Он налил им водки, — хотя врач запретил им обоим пить, — и после рюмки, выпитой в полном молчании и без закуски, дело все-таки сдвинулось с места. — Ты назвал меня братом, там, в Чернобыле, — сказал Борис. — Значит, всё-таки простил? Валерий почувствовал, что контролировать себя ему всё труднее. — Это всё, что тебя волнует? — спросил он вместо ответа. — Валера... Я тоже нёс эту боль, — сказал Борис. — И за прошедшие годы она не стала легче. Она всё так же пригибает меня к земле. В его глазах блестнули непритворные слёзы, и он отчаянно попытался их скрыть. На Валерия это подействовало больше, чем слова. — Думаю, что да, я простил тебя, — отозвался он глухо. — Не сразу. Со временем. Это всё ещё болело, но не так... Боль стала частью меня самого. Она меня изменила. Я много думал об этом после твоего отъезда. Постепенно картинка сложилась. Я понял, почему ты тогда сделал так. Я ведь рассказывал тебе о Рите. И тебе стала невыносима мысль, что кто-то займёт в моем сердце место, что это будешь не ты… И ты, надо сказать, действовал грязно и наверняка. — Я не знал, насколько у тебя все всерьёз, — покачал головой Борис. — Это не оправдывает меня, но я и правда не знал… До того последнего вечера, когда пришел прощаться. Когда увидел твои глаза и понял, чем на самом деле это было для тебя. — А для тебя это чем было? — повысил голос Валерий. — Наслаждался своей властью надо мной? Мне не хочется думать, что ты больной человек. И я предпочёл считать, что ты жесток. Что тебе нравилось издеваться. — Я просто был дураком, — ответил Борис, закрывая лицо ладонью. Некоторое время они молчали, и наконец он с видимым усилием продолжил: — Но это не было для меня игрой или издёвкой. В тот вечер и правда произошло что-то... особенное. Ты был особенным. Когда ты читал стихи о любви... — Ты серьезно? — перебил Валерий. Он сам не знал, чего хотел добиться — растоптать Бориса, уничтожить, как тот растоптал и уничтожил его когда-то, — или пролить очистительные слёзы и простить его окончательно, искренне и от всего сердца, потому что на самом деле до сих пор ещё любил его больше всех людей на свете. — Я не оправдываюсь, — ответил Борис, с видимым трудом выдерживая его взгляд. — Но я не собирался сделать тебе больно. Я думал, что смогу объяснить тебе... Должен был поговорить с тобой... Я не знал, что мой отъезд уже предрешен. — Так это и правда была ссылка, а не постыдное бегство? — спросил Валерий недоверчиво. — Да, правда. И тебе, конечно, не понравится то, что я скажу — но я и теперь не изменил бы своих принципов... Начали там процесс... над одним человеком, писателем, из-за страшной ерунды. Я вступился. Всегда отмалчивался на таких собраниях или говорил то, чего от меня ждали. А тут не смог смолчать. Вспомнил тебя и подумал — как буду Валерке в глаза смотреть? Ты же тоже писателем стать хотел. А вдруг однажды на его месте оказался бы ты? — Погоди-ка, ты что, хочешь на меня переложить ответственность? — Ну, о чем ты, Валера. Я знал, что делаю. Но я был к тому времени уже влюблен — в твою чистоту и прямодушие. Вот и не смолчал, сказал всё, что думал на самом деле. Потом перепугался, конечно. Но на попятную всё равно не пошел. Писателю это, надо сказать, не помогло, его отправили в лагерь. И мне светило вслед за ним пойти по этапу. Но у меня был сильный покровитель, вступился. Ограничились переводом в Сибирь, в горком. — А что тот писатель? — Не поверишь, проявился через пару десятков лет. Я даже читал его роман в "Литературной газете" — очень недурно написанный, хотя и много передергиваний. Он, понятно, этим текстом сводил счеты с системой… Но хотя бы знал своего врага. А мне с кем было сводить счеты? И я старался просто гнать от себя эти мысли. Только не мог забыть тебя. Моя совесть смотрела на меня твоими глазами. Я каждый день жил с мыслью о том, что оставил тебя. И постоянно думал, что мне делать, как тебя найти: мне ведь и зацепиться было не за что в моих поисках… Всё, что я знал о тебе — только то, что в сорок девятом ты был «Валерием Л. из шестого «А» какой-то московской средней школы… — И слава богу, — сказал Валерий. — Второго такого удара я бы не выдержал. В первые годы после тебя меня корчило от одного звука твоего имени. — Тебе было тринадцать, — возразил Борис с горечью. — Ну, серьезно, не мог же я увезти тебя с собой. Предложить тебе руку и сердце. — Ты и сейчас не можешь, — огрызнулся Валерий. — И все же, я предлагаю, — сказал Борис тихо. Валерий посмотрел ему в глаза — тот не шутил. Валерий поспешно встал, нашел сигареты и схватился за них, как за спасение. Горло пережало так, что он не мог даже вздохнуть как следует. Подошел к форточке, затянулся, — раньше сигаретный дым всегда его успокаивал, — но сейчас легче не стало. Небо за окном было залито красным, а сверху наплывала чернильная клякса грядущей ночи, с белыми дырочками от пуль. Борис сухо кашлянул. Не из-за дыма, конечно. Так начинала проявляться лучевая болезнь. Ему ведь недолго оставалось. Им обоим. Они оба умирали, Чернобыль убил их, и этого никто не мог изменить. Но только им самим было решать, как распорядиться оставшимся временем. — Я курю дома, — сказал Валерий, не оборачиваясь — взглянуть на Бориса сейчас он не мог. Но после первых же слов дышать стало как будто легче, и он продолжал: — Работаю по ночам — привычка. Днем мне часто звонят коллеги и студенты. У меня большая библиотека, которая мне постоянно нужна под рукой. И кот. Со мной вообще... сложно. Он обернулся, обжегся о взгляд Бориса и умолк. Борис подошел и взял его руки в свои, согревая их между ладонями. — Валерка, — сказал он ласково. — Переезжай прямо сейчас. Как раз успеешь разобрать свои книги до сентября. *** Так они оказались в одной квартире, в одной постели, в жизни друг друга. Это почти сразу стало ощущаться естественным, как возвращение домой. У Бориса в спальне была огромная кровать, и в тот первый их общий московский вечер на ней произошло все, о чем было бы невозможно и помыслить. Они оба одновременно начали это, не сдержавшись. Как будто всё напряжение, копившееся много лет, не могло разрешиться иначе. В тот вечер они вели себя безрассудно, как дети. Даже хуже, чем дети. Впервые Борис поцеловал Валерку из эгоизма и желания быть для него единственным предметом восхищения. Во второй раз он сделал это в Чернобыле, столь же бездумно, под влиянием эмоций и многолетней застарелой тоски. Но сейчас все было похоже на сознательный шаг. Сознательность, впрочем, не исключала страсти. Борис нарочно привел его в свою спальню, нарочно приглушил свет и шагнул к нему с решительным видом. Валерий не противился. Ему было очень больно сначала, хотя Борис делал всё осторожно. Но физическая боль совершила невозможное — впервые она начисто вытеснила боль душевную. А затем и вовсе перестала ощущаться. Невзирая на то, что Борис на пике страсти сжимал его плечи так сильно, что остались синяки, и вбивался в его тело резкими нетерпеливыми толчками. Они оба даже не разделись до конца. Борис шептал «люблю», «ты нужен» — Борис из его снов, из его грёз, из его фантазий — и называл его «единственным». И по мере того, как сердце Валерия размягчалось, крепла его уверенность, что именно этого он ждал всю жизнь — этого дня, этого человека и страсти, которую тот не утолял, а лишь разжигал сильнее. Ждал с первого дня, когда, ещё совсем ребёнком, взял его за руку на бульваре той далёкой московской осенью. После Валерий с удивлением прислушивался к себе — горький отголосок в его душе умолк. Возможно, не навсегда. Но сейчас внутри него было спокойствие и тишина, от которых он совсем отвык. — Что ты скажешь сыну? — спросил он тогда — на комоде у Бориса стояла фотография Юрки, детская, примерно в том возрасте, когда они познакомились. Борис подошел сзади, и, привлекая Валерия к себе, крепко обнял. — Я ему уже сказал. Правду, — откликнулся он негромко. — И какую правду? — Что встретил тебя снова. И как много ты для меня значишь. Он тебя помнит, кстати. Ты ведь был его героем. А сейчас ты снова герой, который спас всё человечество. Юрка на фотографии улыбался, демонстрируя ямочки на щеках. Такие же, как у Бориса. — Ты ведь не мог знать, что я соглашусь остаться, — сказал Валерий, поворачиваясь к нему лицом. — Я и не знал. Но ты всё равно был здесь, всегда, — Борис взял его руки и прижал их к своей груди. Сердце его билось глухо и часто. — Даже если бы мы никогда больше не встретились, ты все равно был бы здесь. И Борис, не сводя с него взгляда, коснулся ладонью его макушки, провел по волосам, будто вспоминал то забытое ощущение из прошлого. — Статическое электричество, — прошептал Валерий. Голос отказал ему. — Статическое электричество, — согласился Борис, и на его щеках появились едва заметные ямочки. Так, все то, что так долго было для Валерия под самым строгим запретом, сейчас стало можно — думать о нем, говорить с ним, касаться его, всегда, когда хочется, так, как хочется. Каждый день получать свидетельства своей исключительности в его жизни. Это помогало справляться с катастрофой Чернобыля и с собственной болью от невидимых пуль, застрявших в груди. Борис вернулся на то место в сердце Валерия, которым в действительности всегда владел. *** И это Борис уговорил Валерия вернуться к писательской деятельности. Он был единственный, кто еще помнил о Валеркиной детской мечте. Валерий подумал, почему бы и нет — если встреча с Борисом была не случайной, так, может, и литературным опытам не стоит отказывать в праве на жизнь? Так и стала постепенно складываться история, героем которой оказался обычный перочинный ножик. Тем вечером Валерий был уверен, что Борис, отчаянно зевавший, уснет уже на первой странице, но тот слушал и слушал, не перебивая, и даже дышать старался как будто тише. Когда Валерий закончил читать, за окнами уже совсем рассвело, пели птицы, шумела на ветру листва, в отдалении сухо шелестели поливомоечные машины — привычные звуки летней утренней Москвы. — Ну, что скажешь? — спросил Валерий, устало откидывая голову на плечо Бориса. Ему вдруг показалось, что тот плачет, во всяком случае, он даже ушел из комнаты. А через некоторое время вернулся со стаканом воды. Валерий благодарно кивнул. Борис любил во всем порядок и чтобы все лежало где полагается, но в этот раз он даже не стал относить стакан на место и ничего не сказал по поводу листов бумаги, разбросанных по постели, просто снова забрался под одеяло и крепко обнял Валерия, так, как в тот их первый раз. Словно всё ещё боялся его потерять. — Знаешь, что я скажу? — глухо произнес он, отвечая на недавний вопрос. — Возможно, эти записи будут понятны только нам с тобой — в них слишком много личного. Но я как будто пережил все это заново. Нашу скамейку, каток, походы в библиотеку, и то, каким ты был тогда — маленьким, смешным и отважным... И я благодарен судьбе за каждый миг, проведенный рядом с тобой. "Жаль только, что их немного осталось", — как будто бы хотел добавить он, но не сказал. — У нас еще есть время, — откликнулся Валерий тихо. — Не только для воспоминаний. И я не думал их кому-то показывать. Ты прав, это личное. Наверное, я просто хотел привести в порядок некоторые мысли. Чтобы поговорить о них с тобой. «Ты ведь мне не снишься?» — этот безмолвный вопрос они перестали задавать друг другу только недавно, хотя уже несколько месяцев почти не разлучались. — Чем думаешь закончить свою историю? — добавил Борис через некоторое время. — Я как раз собирался дописать про нож, когда ты зашел ко мне, — откликнулся Валерий. — Подай ручку, пожалуйста. Буквально несколько строк... — А на работу как пойдешь? — сказал с мягким укором Борис, неохотно размыкая объятия. — На работу только через три часа… Успею подремать. Закончив с рассказом, он отложил бумаги на тумбочку, а сам устроился удобнее в кольце рук Бориса. Он испытывал удовлетворение, как будто завершил важное дело. Под его щекой взволнованно билось чужое сердце. Потому что настоящие друзья на самом деле никогда не расстаются окончательно. А нож с гравировкой пришлось оставить в Припяти: из Чернобыля никакие вещи вывозить не разрешалось. И Валерий кинул его в яму с цементом, которым заливали радиоактивный мусор. Но Борис стоял там рядом с ним, его рука лежала на плече Валерия, и всё прочее было не важно.