Нож с гравировкой

Москва, 1961 год Борис уверял их, что нашел это озеро сам. Действительно, на автомобильной карте значилась только просёлочная дорога и перелесок, а уж там, внутри, откуда-то взялось озеро. И даже имелось подобие берега — небольшая травянистая полянка. Там чуть поодаль Борис поставил свою «Волгу», и они все вчетвером выгрузились в жужжащий, щебечущий, пахнущий кашкой теплый воздух. Тетя Лиза достала из багажника автомобиля большое покрывало и корзинку. Покрывало она расстелила прямо на траве и стала раскладывать всякую снедь из корзинки. Юрка, не долго думая, скинул с себя всю одежду и полез в воду: скоро посинеет от холода и будет стучать зубами, но на берег его не выманишь. Тетя Лиза ежеминутно окликала его, но Юрку этим было не пронять. Борис и Валерка отправились вдоль озера на другую сторону за хворостом для костра. Валерка честно ходил между стволами осинок и берез, пока не наткнулся на Бориса — тот лежал в траве на солнышке и бездельничал. — И как это называется? — спросил его Валерка. — Обойдемся без костра, — махнул рукой Борис. — Тётя Лиза всё дома приготовила, на плите, и даже картошку сварила. Иди сюда. Валерка улегся рядом, сорвал травинку и пощекотал ею Бориса. Но Борис щекотки не боялся, смотрел с ласковой насмешкой, ждал, пока Валерке надоест валять дурака. Наконец отобрал травинку и бросил ее через плечо. — Хватит. Почитай мне лучше стихи, — сказал он. Валерку не надо было просить дважды: — Представь себе север, метельную полярную ночь на снегу, — сразу начал он. Борис хмыкнул и сморщил нос: нагретая солнцем земля щедро отдавала им своё тепло. — Представь себе рану смертельную и то, что я встать не могу, — продолжал Валерка. Борис, опираясь на руку, смотрел на него сверху вниз. Валерка придвинулся ближе, щурясь на солнце сквозь ресницы. — Представь себе это известие в то трудное время мое, когда еще дальше предместия не занял я сердце твое... — продекламировал он с неподдельной серьезностью, и Борис положил кончики пальцев ему на губы. — Не наша история, — сказал он. — Не было никакого предместия. Ты сразу занял всё моё сердце. Целиком и полностью. Его рука соскользнула на шею Валерки, было немного щекотно, но приятно и волнующе. — Разве так бывает? — спросил Валерка. — Вот вырастешь и узнаешь. Воздух сгущался вокруг них, золотыми бликами оседал на ресницы. — Борис... Пожалуйста, поцелуй меня... как тогда, — прошептал Валерка. Сквозь золото он видел устремленный на него взгляд Бориса, наполненный любовью и печалью. — Я не могу, — сказал Борис с сожалением. — Меня здесь нет. Валерий проснулся с сильно бьющимся сердцем — в комнате было серо, наверное, недавно рассвело. Он с досадой потер шею, на которой еще как будто ощущалось чужое легкое прикосновение, поднялся с постели, открыл окно и достал «Казбек». Борис никогда не говорил ему «Вырастешь и узнаешь» — он всегда считал Валерку взрослым. И не было у них никакого озера с щебетом птиц и запахом кашки, да и не могло быть, потому что Борис оставил его, предал... Эти сны приходили нечасто, но всегда тревожили. Где сейчас Борис, жив ли он, чем занимается? Дорожил ли он Валеркой в действительности, или просто сочувствовал его глупой детской привязанности? Был ли он хорошим человеком - или дурным? Валерий никогда не разрешал себе задаваться этими вопросами. Никогда — но в такие утра, пока еще тлеет сигарета, он позволял им на миг подняться на поверхность памяти. За окном стояла серая московская весна, слякотная, промозглая. Валерий не любил это время года — с тех пор, как уехал Борис, на эти несколько недель перед мартом в его сердце всегда поселялась тоска. Образ Бориса стёрся с годами, но все еще оставалось на душе чувство утраты. Сигарета закончилась. Валерий подумал и не стал зажигать вторую. За окном разгорался новый день, шумный, пестрый, полный забот. Воспоминания гасли, их настойчиво теснили мысли о насущном — о защите диплома, о поездке на завод в Северск на практику... Да и поэта Симонова он уже несколько лет не перечитывал — разочаровался после одной некрасивой истории в литературных кругах*. Кое в чём, конечно, поэт Симонов повлиял на жизнь Валерия — именно он отсоветовал Легасову поступать в литинститут, после чего тот решил связать свою жизнь с химией. Да и Борис... Борис, давно исчезнувший, всё ещё продолжал влиять: во всяком случае, не из-за него ли Валерий выбрал для прохождения практики именно Сибирь? Он с нетерпением ждал возможности поработать на одной из крупнейших в Союзе промышленных атомных электростанций. Именно этот опыт ему припомнили годы спустя, когда искали подходящего кандидата для ликвидации аварии в Чернобыле. Припять, Киевская область, Украинская ССР, май 1986 г. О том, что Щербина отозван в Москву, а у аварийной комиссии будет новый председатель, Валерий узнал случайно, из разговора двух шоферов, возивших начальство из гостиницы в военный лагерь. И сам не ожидал, что это известие так на него подействует: в глубине души пробудилась какая-то застарелая, давно похороненная обида. Он пытался совладать с ней, сколько мог, а потом, сдавшись, отправился к зампреду. Для вида взял с собой отчет, скорее, чтобы просто занять чем-то руки. Он понятия не имел, что станет говорить и делать, когда окажется со Щербиной наедине. — Слышал, вы здесь последний день, — сказал он, проходя в его рабочую палатку, и уселся напротив. — Посмотрите отчет, или мне уже к новому председателю комиссии обратиться? Зампред поднял голову от своих документов, взглянул устало, но доброжелательно. — Посмотрю. Взял бумаги и углубился в них. Картина эта показалась на миг Валерию как будто знакомой, словно они уже сидели так, вместе, когда-то очень давно, но этого быть не могло, — ведь они знали друг друга всего несколько недель. — Ну, динамика хорошая. Движется дело, — сказал зампред и поднял взгляд. — С вами все в порядке? — спросил он. — А с вами? — ответил Валерий раздраженно. — Когда вы собирались сказать мне, что уедете? В самый последний момент? — он сам не понимал, почему эта история так его задела. Не понимал, почему позволяет себе такие эмоции в обыденной рабочей ситуации. Его просто несло по волнам гнева и отчаяния. — Впрочем, кто я такой, чтобы ставить меня в известность? Кто мы друг другу, чтобы… — Постойте, — сказал Щербина, поднимая ладонь. — Я не… Это пока не окончательно решено. Я просил не переводить меня, хотел остаться. Мой перевод еще не подписан… Я… — он как будто оправдывался. Встал из-за стола и шагнул к Валерию. — Вы знаете, я однажды уже уехал от человека, который был мне дорог. И это меня всю жизнь мучило. Теперь судьба мне снова преподносит тот же самый урок. Валерий Алексеевич, не сочтите мою просьбу странной… Пожалуйста, напишите мне ваш адрес или телефон, можно рабочий. Что угодно. Чтобы я мог найти вас. Он нервничал и казался при этом странно беззащитным. — Я дам вам мой домашний номер, — сказал Валерий, внезапно успокаиваясь. Будто между ними уже произошло исчерпывающее объяснение. — И вы тоже напишите мне свой. Щербина медленно кивнул и похлопал себя по груди в поисках ручки — но его ручка вместе с пиджаком и прочими вещами была в цехе дезактивации, а к защитному костюму канцелярские предметы в комплекте не шли. — Есть у вас чем записать? У Валерия, как на зло, ручки тоже не было, а на столе среди бумаг обнаружился карандаш. За неимением ничего лучше, Валерий пододвинул его Щербине и протянул свою записную книжку. Тот облокотился на стол, быстро записал цифры и поставил в конце точку с таким нажимом, что карандаш сломался. Это привело его в растерянность, и Валерия едва не разобрал нервный смех. Он кстати вспомнил про ножик, который всегда носил с собой: — Давайте, я подточу. Щербина кивнул и сел на стул напротив. Пока Валерий точил карандаш, Борис смотрел на него, не отрываясь. — Готово, — Валерий поднял голову и встретил взгляд Бориса. — Вот, возьмите. — Спасибо, — сказал Борис, накрывая его ладонь своей, и мягко провёл пальцами по запястью. — Знаете, что, Валерий? Я никуда не поеду, — произнес он вдруг решительно. Прикосновения его при этом остались такими же мягкими. — Бросить здесь всё, сбежать — это трусость и подлость. Я и Рыжкову это скажу… И Лигачёву… Я буду здесь до тех пор, пока последний ликвидатор не покинет Припять... — договорил он и с видимой неохотой выпустил руку Валерия из своей. Оба поднялись. Валерий смотрел на Бориса, ощущая, как сильно волнение, отразившееся на лице Щербины, отзывается в его собственном сердце. — Борис, я бы понял ваши аргументы в пользу отъезда, — сказал он мягко. — Боюсь, в моем желании удержать вас было больше эгоизма, чем целесообразности. — Я так не думаю, — сказал Борис, и в углах его губ обозначились ямочки. — Понятие эгоизма применимо к кому угодно, только не к вам. Но я ждал вас. Хотел прояснить свои аргументы остаться. У Валерия зашумело в ушах. — Давайте вернемся к этому разговору позже, в Москве, в более подходящей обстановке, — предложил он, отступив к выходу, потому что давно не испытывал такого смятения. — Да, — ответил Борис, провожая его взглядом. — Да, конечно. Валерий, вы забыли свой ножик. И... ради бога, откуда он у вас? — Да, спасибо. Он у меня всю жизнь, с детства, — сказал Валерий, возвращаясь. — Подарок… от старшего брата. А что, собственно… Он умолк, увидев, как лицо чиновника бледнеет, а глаза расширяются. — Валера? — сказал Щербина с какой-то новой, уязвимой интонацией. — Ты не узнаёшь меня? Листы сводок, которые Валерий держал в руках, упали на пол и разлетелись по всей палатке. — Борис, — потрясенно выговорил он. — Ты... мне не снишься? Между ними вдруг оказался большой стол, он очень мешал — чему, Валерий понял, только когда они оба выпутались из карт местности, отчетов, рапортов, преодолели лабиринты из мебели и оказались друг перед другом. — Годы идут, а ты всё такой же нахальный мальчишка, — прошептал Борис, и Валерий сам удивился, как мог не узнать этот взгляд, этот наклон головы, эти интонации, навсегда впечатавшиеся ему в сердце. Он по-прежнему был ниже ростом, хотя и вырос с тех пор, как они кружились на коньках на Патриарших, — и ему приходилось смотреть на Бориса снизу вверх. — Я искал тебя столько лет… Давно потерял надежду… — заговорил Борис прерывающимся от волнения голосом, и гладил его по лицу, точно слепой. — Ты разрешишь мне тебя поцеловать? — Раньше тебе моё разрешение не требовалось, — заметил Валерий, скрывая за язвительностью нервозность. Борис тихо рассмеялся и склонил голову. У Валерия на миг все поплыло перед глазами, как в том сне, что снился ему каждую весну. Но нет, это был не сон. — Валера, боже мой, я слепец, — прошептал Борис, когда, опомнившись, они поспешно отстранились друг от друга. — Все эти дни ты был здесь, рядом. Я смотрел и не видел. Не верил своему сердцу. Оно нашло тебя куда раньше, чем я сам… Валерий молчал, не зная, что ответить. Они оба опустились на корточки и стали собирать листы сводок. Первые эмоции, толкнувшие их друг другу в объятия, схлынули, место им уступала неловкость. — Валера... — сказал Борис совсем другим голосом, теперь вместо радости в нем прозвучала боль. — Если бы я знал, что это ты, я бы костьми лёг, чтобы не пустить тебя в Чернобыль! Валерий вытянул из-под стола последние два листа бумаги и удивленно обернулся. — Я нужен здесь, — возразил он. — Да. Нужен, — сказал Борис, неловко поднимаясь на ноги и не заботясь даже отряхнуть брюки. — Но в ситуации выбора между тобой и всем человечеством — я спасал бы тебя. Его взгляд, устремленный на Валерия, вопросительный, уязвимый, всё ещё и волновал, и ранил. Ничто не давало Борису права снова лезть в жизнь Валерия и рушить ее — но вот дела, Валерий сам не заметил, как за прошедшие годы его в свою жизнь встроил, и сохранял его образ как детский «секретик», как альбомы с пожелтевшими от времени карточками. Встреча с Борисом здесь, на этой загубленной земле, при этих трагичных обстоятельствах — это было слишком даже для знака судьбы. Это вообще было... слишком. И всё же, они встретились. Словно Борис явился, чтобы дать ответы на вопросы, которые Валерий много раз задавал себе самому за неимением иного адресата. "Если бы у меня был выбор, я спасал бы тебя", — к чему опять эти дешевые эффекты? Они действовали, пока Валерий был ребенком. Сейчас это выглядело как попытка манипуляции. Или как безумие — если Борис говорил искренне. — Хорошо, что этого выбора у тебя не было, — сказал Валерий, забирая у него свои бумаги. Но этот глупый спонтанный поцелуй еще горел на губах. И смятение, всколыхнувшееся на сердце, не утихало. — Ты всё ещё не простил меня, да, Валерка? — сказал Борис тихо. Валерий вскинул голову, потому что уже много лет никто не называл его так. — Но я не отступлюсь, — продолжал Борис. — Я буду искать тебя, всегда. Если нужно, дам телеграмму, позвоню, нагряну в гости... как ты сам мне давеча советовал. Валерий почувствовал, как внутри него неконтролируемо что-то размягчается, и от этого становится больно — той знакомой болью, которую он так долго загонял вглубь. Болью от выстрела в упор. Он узнал ее. Узнал по совершенно особому сердечному ритму — будто все еще слышал шорох химического карандаша по обоям в своей старой квартире, за окнами которой качались черные деревья в ожидании скорой весны: "Будь хоть бедой в моей судьбе...". И, узнав, сам подошел на шаг ближе. — Борис, пожалуйста, не надо, — сказал он, сдаваясь. — Не будем о прошлом, не теперь. Судьба всего континента зависит от нас. Я должен сохранять ясность ума. Обещаю, мы поговорим, когда вернемся в Москву, — он дождался кивка и закончил: — Давай работать.