На краю

      Шаг, шаг, поворот. Шаг, шаг, поворот. По паркету шуршат старые пуанты, половицы тихо поскрипывают в такт движениям. Музыка закончилась, с улицы доносится ритм жизни: фыркающие газом машины, разговоры, тонкий сигаретный шлейф, выпечка из пекарни через дорогу.       Мельком глянув на часы, я дала себе минутку отдыха перед последним прогоном номера. Пробежалась глазами по стенам, зеркалу, станкам. Ничего необычного, залы для балетного мастерства выглядят почти одинаково везде. Но вот чествуются по-разному. У меня был такой — мой зал в балетной академии. Хоть в воспоминаниях я копаться не любила, да и многое не помнила, почему-то сейчас в голову пришли воспоминания о запахе нагретого солнцем паркета, духов строгого преподавателя балетного мастерства и пота, что всегда витал во время занятий. Тогда всё было так просто и понятно, даже воспоминания об этом времени самые целые и насыщенные. Улыбка тронула сухие губы, когда я вспомнила как птичкой порхала над полом, выполняя прыжки, получая похвалу преподавателей.       Особенным моим воспоминанием с тех пор был выпускной концерт «Щелкунчик». Мне было шестнадцать, я была послушна и талантлива, мне пророчили прекрасное будущее. Я успешно справилась с отбором и была выбрана играть Фею — главную женскую роль. Тогда моему восторгу не было предела, всё, о чем я могла говорить, – только лишь о главной роли, тренируясь ещё усерднее до жгучей боли в мышцах и стреляющих лодыжек. Помню, как ездила на примерку, крутясь и рассматривая свой костюм — прекрасная розовая пачка с множеством рюшей и бантиков. Во время грима мои руки тряслись как никогда, и всё, что я могла, – это глупо хихикать на любое замечание балетмейстера. Тогда ещё мои длинные волосы были красиво убраны в пучок, подвязанные лишь широкой лентой. Мой выход на сцену — прыжок в воду. Блеск софитов, жар сцены, дыхание зала — всё смешалось в невообразимый восторг. Я не смотрела на ряды, но знала, что там сидит моя тётя и сестра. Знала, что они обе отменили свои планы, чтобы прийти ко мне. Знала, но не хотела верить в то, что это лишь видимость семьи.       А после постановка завершалась, мы вышли на поклон, и после всех нас ждали родственники в фойе театра, чтобы поздравить и поболтать. Но дальше мои воспоминания всегда путались. Я медленно опустилась на прохладный пол, выстукивая ногтем по подошве пуанта мелодию танца феи драже. Что же было дальше?.. Вроде я вышла позже — задержалась в гримерке, — в фойе было полно людей, не протолкнуться, всюду был жуткий шум, с разных краёв доносился смех, какой-то мальчишка пробежал по моим уставшим ногам, проталкиваясь к сестре — девочке на курс меня младше. Кое-как, чуть подпрыгивая на носочках, я пытаюсь выцепить в этой толпе макушки моей семьи. И вот, я только нахожу их взглядом, как над головой слышится: — Красивая куколка.       Баритон мягко звучит над моей головой, и я поднимаю глаза, задирая голову. Передо мной высокий мужчина просто невероятной красоты: точеные скулы, светлые уложенные волосы, прямой тонкий нос, на нём прямоугольные очки в толстой оправе и хитрые голубые глаза. Он не француз. Немец? Но в его голосе не звучало акцента. Смотрит на меня с легкой улыбкой. В его глазах отражается безмерное спокойствие и что-то ещё, на самом дне. Что-то совершенное, неизвестное, и от того притягивающее. — Я видел, как вы танцевали. Вы были главным украшением этой сцены, никто не смог завладеть моим вниманием, как вы, маленькая мисс.       Кровь мгновенно прилипла к щекам, что было видно даже сквозь слой пудры. Шум вокруг будто стих и остался только его низкий бархатистый голос, пробирающий до самых костей, будящий неизвестное чувство где-то под кожей. Не зная куда деть руки, я стала нервно поправлять волосы и, хихикнув, невнятно произнесла, смотря на свои балетки: — Спасибо, сэр.       Я слышала, как он хмыкнул и потянулся за пазуху своего клетчатого светлого пиджака, доставая из внутреннего кармана маленький картонный прямоугольник и протягивая его мне. Это была визитка, содержащая логотипы компаний, рабочий телефон, почту и имя «Клод Туаль». — Думаю сейчас бы вы хотели поговорить с семьёй, — он уже стал разворачивается чтобы уйти, но бросил через плечо, как бы невзначай, — я был бы рад, если бы вы мне написали на почту. До встречи, красивая куколка. — Красивая куколка.       Голос мужчины донёсся с улицы из открытого окна. В голове взорвался ворох боли и страха. Вот что было в том воспоминании. Я сама попала в руки этого животного, написав ему. Очаровалась красивым лицом, побежала за первым, кто обещал мне любовь.       Перед глазами заплясали чёрные мушки, а уши постепенно начало закладывать шумом. Я не могла заставить себя встать, я могла только в оцепенении сидеть на полу, что резко стал крайне холодным и шершавым. Не заметила, как ладони прижались к вискам, будто стараясь выдавить шум из головы. С улицы долетали обрывки разговора папы и дочки, что как раз и обсуждали пресловутую куклу. Его там нет, Жозефина, он не преследует тебя, он больше не угроза тебе. Встань, встань, встань.       Преодолев ужаснейший страх, я кое-как встала на трясущихся ногах и заставила себя идти в направлении раздевалки. Отнять руки от головы я так и не смогла, смотря себе под ноги широко раскрытыми глазами и рвано хватая ртом воздух. Думай о завтраке, Жозефина. Он может быть на соседней улице. Помнишь какую собаку мы видели перед работой? Он явно хочет отомстить. Вот, смотри, мы почти дошли до раздевалки, сейчас переоденемся и на улице нам будет легче. Быть может он стоит там?       Новая волна паники толкнула в спину, вырывая воздух с неожиданным пронизывающим криком. Кое-как запихнув ноги в ботинки, не застёгивая их, я рванула в сторону улицы. Дыши, дыши, дыши! Выйду – и станет лучше, там воздух, там люди. Среди них может быть его лицо.       Дверь почти слетает с петель, когда я выхожу на улицу, но ничего для меня не меняется. Кожу так же холодит, в глазах полнейшая каша из света, до ушей еле долетают какие-то звуки. Я почти перестала что-либо понимать, добираясь куда-то наощупь. Не знаю, сколько времени прошло, сделала ли я шаг или может вообще бежала. В последние мгновения, как под ногами ушла опора, я помню только полнейшую темноту и пронзительный писк в ушах.

***

      Первое, что я увидела, придя в себя, — потолок больничной палаты и яркую лампочку. Попробовала пошевелить пальцами — в теле не было ни крупицы силы. Постепенно разговоры начали доходить до меня будто через толщу воды. Различила двух медсестёр, разговаривающих между собой неподалёку, пока их не прервал мужской голос. К моим губам тут же поднесли стакан воды, который я с радостью осушила. — Прости, Льюис, у меня плохая тенденция вырывать тебя с работы, — я попыталась пошутить, пока каждое слово царапало пересохшее горло, которое не спас даже стакан воды. — Я готов сколько угодно срываться с работы, но только не в больницу, Фень, — тяжелый вздох буквально ощущался огромным булыжником, упавшим на мою совесть.       Я повернула голову, всматриваясь в его профиль. Мягкие черты, худое лицо, темные волосы и глаза, отливающая медью кожа. Он другой, ему можно доверять. Нервно сцепленные руки, небольшие круги под глазами, руки перепачканы в краске, под ногтями застрял пластилин. Губы тронула улыбка, видимо отвлекли его во время занятий искусством с младшеклассниками. — Жозефина Дюпонт, ваши приступы участились, мы настоятельно рекомендуем вам вернуться под наблюдение психиатра.       Ещё пару рекомендаций, ещё одно успокоительное, от которого у меня и так еле ворочались мышцы под кожей, и меня отпускают домой. Мы с Льюисом не говорим, молча он довозит меня до дома и заходит со мной в квартиру. Я вижу, что он расстроен: поджатые губы, прикрытые глаза. Он много думает сейчас, тоскливо смотрит на меня, винит себя. Сердце разрывается от вины, но я не могу позволить себе сострадание. Страшно, неловко. Мне бы хотелось просто обнять его, стоящего так одиноко на моей кухне, пытающегося сделать нам ужин из омлета, но под кожей зудят тысячи ос, только от мысли, что придётся снова открыться. Поэтому я молча сажусь за стол, неловко болтая ногами. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, ставя передо мной тарелку с пышным яичным рулетом с помидорами и пару ломтиками пепперони. — Будто по мне проехали грузовиком, но в остальном нормально, только рука от катетера болит. — Не от катетера, сказали, что ты ей зацепила цветочный горшок, — и правда, закатав рукав я увидела широкий сине-зелёный синяк, — что случилось? Опять видела его? — Нет, воспоминание вернулось, ты же знаешь, как сильно я пугаюсь, вспоминая связанное с ним.       Льюис молча кивнул и положил в рот кусочек омлета. Он не раз видел, что было со мной от возвращенных воспоминаний. Психиатр говорил, что при посттравматическом расстройстве воспоминания могут раскрываться, когда наш мозг думает, что мы готовы справиться с последствиями, но не всегда бывает прав. Такая реакция была всего третий раз за два года, в остальном я вспомнила обычные моменты и чаще всего просто чувствовала себя апатично. Тяжело не помнить жизнь, а ещё тяжелее её вспоминать. Нет ощущения, что это твои воспоминания. Будто раньше это было что-то безумно тебе дорогое, это отобрали и сейчас вернули пользованным, порченным и истерзанным. Вилки звякнули о тарелки, мы доели в тишине, думая о своём, пока телефон Льюиса не зазвонил. Он говорил серьёзно, даже немного с опаской, часто кивал и почти всё время только слушал, а после обратился ко мне: — Это те, кто обещал помочь, они хотят поговорить.       Ладони вспотели, а грудь стянуло тисками. Это те, кто могут помочь. Это звучит столько же опасно и безрассудно, сколько вселяя надежду. Они связывались с Льюисом ещё две недели назад, когда мы с ним впервые поцеловались, и сказали, что они позвонят сами, когда им будет удобно. И сейчас от заветного ответа нас разделал один телефонный разговор. — Значит так, ваш дружок неплохо погряз в дерьме, — голос на той стороне звучал расслаблено и прокурено, — мы готовы помочь, но не безвозмездно конечно.       По позвоночнику пробежал холод, в голове всплыли адские картины того, что можно отдать за такую помощь, но голос в трубке прозвучал быстрее, чем паника успела захватить меня с головой. — Приезжайте завтра вечером, мальчишка знает куда, а ты, девочка, как угодно, но вспомни каждую деталь в его кабинете, всё, что когда-либо там было и что он кому угодно говорил, связанное с бизнесом.       По кухне прокатились гудки, но мы так и продолжили сидеть, склонившись над телефоном. Что им могло понадобиться в документах? Да и как вспомнить всё за десять лет, из которых ты помнишь в общей сложности пару годов? Кто они вообще такие?       Видимо, мой красноречивый взгляд выдал многие мои мысли, и Льюис с тихим выдохом сказал: — Мы можем им верить. Когда я только начал работать в казино, лет девять назад, ко мне пришёл мужчина с ранением в животе и сказал, что ему нужно укрытие. Я не знал, была ли у нашего казино крыша и как она вообще выглядела, но я среагировал больше на автомате, спрятал его в морозильном отсеке ресторана, — он неловко потёр шею и предплечья, стараясь унять мурашки, — следом завалились не менее угрожающего виды мужчины, рыскали по залу, даже на кухню ворвались, но дальше не проверили, не посчитали нужным, а я в последний момент наплёл им, что кто-то довольно спешно скрывался через выход приёма груза. Благо судьба была на моей стороне, и там даже были капли крови — выгружали мясо и не успели убрать.       Он глотнул сока из стакана и протёр лицо. Видно, как его потряхивало изнутри, а взгляд стал беглым, цепким, будто у вора. Наверное, так я и выглядела, рассказывая о своём прошлом. Загнанно, пугано, ожидая нападения в любой момент. Превозмогая жгучее чувство в ладони, я накрыла ею его руку, мягко сжимая и поглаживая. Наши глаза встречаются. Нет искр любви, тока от наших прикосновений, как было в романах, которыми я зачитывалась в двенадцать. В нас столько боли, страшного прошлого, потухшего взгляда. Но мы просто были друг у друга. Такие, какие есть, такие, какими нас сделали люди вокруг.       Прикрыв глаза, он продолжил: — После я помог ему уйти через черный ход, спросил моё имя и назвал своё, сказав запомнить. Через неделю где-то в казино пришла отдыхать компания мужчин. Тогда я уже примерно знал, кто тут чем орудует, кто чьей крышей является — это знание было обязательно для выживания в таких заведениях. Среди них и оказался тот мужчина, меня потом вызвали на разговор к ним, выразили благодарность, спросили, что хочу за помощь. Попросить то было что, но помнил, что заключать сделки с такими людьми опасно, сказал, что благодарности достаточно. Они долг запомнили, и вот сейчас я попросил их о помощи.       Мы перебрались в спальню, пока он продолжал рассказывать, как связи с ними налаживал, как через них учился с «шишками» общаться, как потом жил и как сейчас их нашёл. Только имён не говорил, чтобы и меня, и себя обезопасить. Я врать не умею — спросят, знаю ли имя, я сразу же и скажу, а какую это реакцию найдёт никто проверять не хотел.       Закончили мы говорить к ночи, поэтому я оставила Льюиса у себя, постелив ему на полу, ему от меня на работу всё равно ближе. Лежа в постели, я думала о том, что завтра решится судьба моей проблемы в десять лет, решится смогу ли я жить спокойно дальше или нет. Но теперь я буду не одна. Пододвинувшись к краю, я аккуратно опустила руку к полу, где спал Льюис. Ощутив, как мои холодные пальцы обхватывают горячие, я медленно провалилась в спокойный сон.