КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ПРАВДА О ТРЁХ АПЕЛЬСИНАХ

***

      Утром я метался по квартире отца, хотя встал задолго до трели будильника. Но желание удивить Егорову было настолько сильным, что придавала мне не какую-то неимоверную жизненную энергию. На кухне дымилась стопка свежеиспечённых блинов, кофе сваренный, по-моему, собственному рецепту, уже был на подходе.       Кот был сыт и счастлив. По большому счёту, ему было до лампы, где быть счастливым, лишь бы кормили. Но я был благодарен ему, что, осваивая новую территорию, он не орал полночи, не нагадил под диваном, а как воспитанный домашний питомец с лучшими признаками пушистика, справил свою нужду в унитаз. Моя квартира быстро стала для него домом, и он был доволен перемене места жительства, в отличие от его хозяйки.       Накануне Егоровой было плохо всё. Моё жилище её не устраивало ни при каких условиях. Всё было не по ней. Всё было из рук вон плохо, включая ужин. Чем она окончательно добила меня, потому что я знал, она всегда любила овощи, но почему-то овощное рагу, которое она именовала солянкой, ей не понравилось.       Не по ней были кровать и матрас, не по ней были одеяло и подушки. Одни были слишком жёсткие, другие были слишком мягкие. Изголовье кровати было не на той стороне…. Весь вечер она ворчала, испытывая моё терпение, но сквозь это ворчание и недовольство я понял одно: она не хочет спать со мной и делает всё, чтобы я по-тихому свалил на диван, что я и сделал. Удалившись на диван без препирательств, я тут же провалился в сон, потому что чертовски устал за последние двое суток. Полагаю, Егорова тоже погрузилась в царство Морфея.       И сейчас я при полном параде напомаженный и глаженый зашёл в спальню, чтобы разбудить своего начальника, свою Егорову. Зайдя в комнату, я отключил звонок будильника, который ещё не сработал. Ирина спала, не обращая на меня никакого внимания. И странное дело, и подушка, и одеяло, и даже изголовье кровати ничуть не мешали её сну. Я усмехнулся.       «Эх, Ирка! Если бы ты сказала, что хочешь просто выспаться, разве бы я не понял? Зачем опять вредничала. Толком даже спокойной ночи не дала пожелать, вреднюга!».       Осторожно пройдя вглубь комнаты, я прилёг на край кровати. Меня так привлекала спящая, что я уставился на неё, на время забыв про всё.       Вдруг она, почти не шевеля губами, произнесла: - Кривицкий, хватит на меня таращиться. Не мешай спать. - Ир, - тихо сказал я, - вставать уже пора. Утро. Я пришёл тебя разбудить. - Ну и что тогда не будишь, - пробормотала она, потирая рукой глаза.       Открыв их, она воззрилась на меня и изумлённо произнесла: - И какого хрена ты уволился в одежде на кровать? Ты же рубашку помнёшь. Не надейся, Кривицкий, что я тебе буду её гладить.       На это замечание я лишь улыбнулся.       «Не припомню такого случая, когда бы она мне гладила рубашку. Но если она заикнулась, что она не будет их гладить, то, возможно, у неё какие-то другие планы на мои вещи и об этом знает только она и моя одежда, но не я. Неужели Егорова с ней в сговоре?»       Пока я лежал и лыбился на её слова, она втянула носом воздух и, в упор посмотрев на меня, спросила: - Блинчики? - Да, Егорова, блинчики! Твои любимые блинчики с клубничным джемом и с мёдом, и со сметаной, и Бог ещё знает, с чем. Только, чтобы ты чувствовал себя в моей квартире, как дома!!!       Глупая улыбка никак не хотела сходить с моего довольного лица, и именно с ней я изрек известную фразу из совкового фильма: - Мадам, кушать подано, садитесь жрать.       Она ткнула меня в плечо и засмеялась, я обнял её и, прижав к себе, уткнулся в её волосы. - Ирка, я так счастлив… - Счастлив, что не выспался? - подколола она.       «Егорова! Ну, сколько можно! Ну, почему ты не можешь просто сказать, что ты тоже счастлива. На крайний случай, доброе утро, Гена! Неужели это так сложно? Обязательно нужно уколоть, ущипнуть или съязвить. Ну, когда ты, Ирина Алексеевна, поймёшь, что доброе слово и кошке приятно, точнее, твоему Коту. Может, именно поэтому он меня любит больше, чем тебя?».       Конечно, я не оповестил её об этом, а просто сказал: - Я счастлив, потому что ты рядом, а выспался я или нет это уже другой вопрос. Всё, Егорова, лирические моменты закончены. Нас ждёт в Склиф! Давай в душ! Я жду тебя на кухне, будем завтракать.       Она откинула одеяло, спустила ноги на пол и сладко потянулась. Это была отрада для моих глаз. Я лежал и млел от нереальной милоты, которая заполняла каждую клетку моего организма. Но это не могло длиться вечно, нужно было отправляться на кухню, накрыть стол и позавтракать в обществе моей капризули.       Я резко подскочил с кровати и тут…       Острая боль пронзила поясницу, я почувствовал, что меня резануло кинжалом, пробило автоматной очередью, прострелило разрывной пулей навылет. Это было ужасно. Такой боли я не испытывал никогда, даже моё родное сердце не приносило такой интенсивной боли, которая не поддавалась описанию.       Если сердце начинало болеть, я чувствовал страх, замирал, понимая, что, если оно не будет работать, я просто умру в любом месте - дома, на улице, в операционной, на лестничной клетке отца. Я знал, что могу умереть от этого жжения, сдавливающей боли за грудиной и пропущенных ударов, которые не могли протолкнуть весь объем крови, циркулирующей во мне.       Но здесь все было иначе. Боль была резкая, острая, она сковывала все движения, парализуя позвоночник, мышцы спины и пояснично-крестцовый отдел. От неё замутило, потемнело в глазах, она вызвала непроизвольный вскрик и заставила меня рухнуть на кровать, как подкошенного.       Ира обернулась. - Ген, хватит придуряться, уже давно пора вставать. Сам же сказал. «Если бы я придурялся! Это было бы здорово! Я бы только порадовался, как, однако, я умею! Попробуй так сыграть!»       Но я не играл, и не притворялся, я действительно был разобран по запчастям, находясь в полном подчинении болезненного приступа. - Ир, я не придуряюсь. Кажется, люмбаго решило, что в Слиф я сегодня не ходок. Вообще, никуда не ходок. - Ты сейчас серьёзно? – вздернув бровь, недоверчиво поинтересовалась она. Подойдя ближе, она тронула моё плечо, я попытался приподняться, но новый прострел вновь уложил меня на кровать. - И что делать? – растерянно произнесла она. - Аптечку у отца в комнате возьми, пожалуйста. Большая белая коробка на полке увидишь, - дал я указания, морщась от боли, - там должно быть обезболивающее.       Через мгновение она сидела на кровати с белой коробкой на коленях и перебирала содержимое аптечки. - Ген, здесь толком ничего нет, - оповестила она, - половина лекарств еще и на иврите. Я не понимаю. - Дай посмотрю, - я протянул руку и тут же вскрикнул вновь. Боль не желала отпускать моё тело, - просто показывай упаковки. Я скажу, какие оставить.       Нестероидные противовоспалительные были быстро найдены, и пара пилюль была проглочена мгновенно, я даже не стал дожидаться стакана воды, чтобы запить. Из этой же оперы нашлись и Аэртал, и мочегонное. Нужно было срочно снимать отёк. Но сейчас это был не выход. Бегать в туалет на данном этапе было не для меня.       Ирина сидела на кровати, и я видел жалость в её глазах. Она понимала, что ей придётся сегодня уйти в Склиф одной, оставив меня наедине со своей спиной. - Всё бы тебе геройствовать, Ген. Не вызвался бы слить этот долбанный потолок, ничего бы не было. Как ты сейчас один останешься? - помогая мне раздеться и натирая поясницу обезболивающим, бухтела она. - Ир, не думай об этом. Опоздаешь. А ты еще не завтракала, - напомнил я ей, - поторапливайся. И постарайся не обращать на меня внимание. Врача только вызови. - Какой врач? Как ты двери ему откроешь, если встать с кровати не можешь, - мрачно заметила она, укрывая меня одеялом, - проведу тебя по нашему отделению с какой-нибудь ерундой, чтобы больничный получил. - Опять подставляешься? – с тревогой спросил я, но сил спорить с Павловой не было. Она уже включила заведующую отделением, и сейчас я был для неё лишь подчиненным, с которым нужно было решать вопрос, обдумывая не только его больничный, но и график дежурств.       Она покачала головой на мои слова, провела рукой по моей щеке и, сказав, - разберусь без тебя, - вышла из комнаты, прикрыв межкомнатную дверь, предварительно запустив ко мне Кота.       Через какое-то время она зашла с тарелкой, на которой лежали блинчики с мёдом, и бутылкой воды. Поставив всё это на прикроватную тумбочку, она наклонилась и, поцеловав меня в щеку, шепнула на ухо: - Спасибо за завтрак. Было очень вкусно. Я побежала. До вечера. Держись. - На здоровье, - отозвался я и почувствовал, что её поцелуй погасил часть болезненного приступа.       Мой мозг переключился на приятное ощущение, хотя оно было мимолетным. Послевкусие поцелуя ослабило боль, но это вполне могли быть уже и лекарства, но я хотел думать о приятном, а не о том, что энное количество дней придётся увеличить горсть поедаемых мной лекарств, чтобы как можно быстрее прийти в норму.