КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ПРАВДА О ТРЁХ АПЕЛЬСИНАХ

***

      Проводив Полину, я вернулся, убрал остатки ужина, вымыл посуду и отправился спать. Но заснуть не получалось. Мысли не отпускали, от них начала болеть голова. Спустив ноги на пол, уперевшись руками в матрац, я прислушался к себе и, попытавшись сгрести себя в кучу, двинулся в сторону кухни. Выпив таблетки от головной боли, я присел на табурет и вновь задумался. Завтра опять Склиф и опять пересечение с Егоровой. Попробовать вновь навести мосты, поговорить. Может хоть что-то проясниться.       Подойдя к окну, я взглянул на темную улицу. Начинался дождь. Я нервно передёрнул плечами. Последнее время дождь вызывал у меня неприятные ассоциации, потому что именно с непогоды начались мои злоключения.       Но непогода подарила мне Надюху, это тоже было правдой. Как она сейчас? Полина сказала, что у нашей Надюхи всё отлично и обещала прислать завтра фото или видео. Постояв около окна и допив воду, я побрел в спальню, надеясь все же погрузиться хотя бы в полудрему.       Заснул я лишь под утро, и когда будильник начал выводить свою трель, еле разлепил глаза и сполз с кровати. Чувствуя себя полностью разбитым, как будто по мне проехал танк, я отправился в душ и встал под струи ледяной воды, которые меня разбудили, заставив мою кровь разогнаться по телу. Чашка крепкого кофе придала силы.       Оставалось лишь одно. Найти средство для уверенности, чтобы поговорить в очередной раз с Егоровой. Решив, что такого средства в природе ещё не существует и нужно решать этот вопрос самому, попытавшись стать первопроходцем в данной области, я покинул свою берлогу.       «Ладно, буду действовать по обстоятельствам. Возможно, интуиция у меня не так сильно развита, как у представительниц Венеры, но кое-что мы ещё можем. А в случае с Ириной Алексеевной других вариантов, увы, нет. Так, стоп… Брагин! Как я мог про него забыть! Ведь именно из-за того, что он вышел с очередного больничного, у меня образовалось три выходных дня. Именно с ним мне нужно поговорить прежде всего. Михалыч – небритая жилетка Егоровой, он уж точно должен быть в курсе. С ним она делится даже тем, что не говорит под страхом смертной казни мне. Если я имел в своём анамнезе предательство по отношению к ней, то Брагин кристально честен, как слеза младенца. Им она дорожила даже больше, чем мной. Ну, что ж, Михалыч так Михалыч!».       К моему огромному везению, Брагин буквально выскочил под колёса моего такси. И я, попросив тормознуть таксиста, выпрыгнул из салона авто ему на встречу. До Склифа было каких-то двести метров. - О, доброе, Геннадий Ильич! – последовало традиционное брагинское приветствие. - Доброе! – ответил я и полюбопытствовал, - что же под колеса бросаешься? - Да, что-то зазевался и капюшон еще. Честно не заметил, - признался он, - а ты чего выпрыгнул из машины в такую мерзость, Геннадий Ильич? - Разговор к тебе есть, Олег Михалыч, без свидетелей, - перескакивая через разливанные реки, насколько это возможно, оповестил я. - Ну, чем смогу, - быстро согласился Брагин, - спросить хочешь? - Да. Ты последнее время с Ириной Алексеевной не разговаривал? Ничего не замечал? – особо не миндальничая, задал я вопрос в лоб.       Расстояние до Склифа катастрофически сокращалось, и я не хотел, чтобы наш разговор с Брагиным был услышан. И ещё хуже о нём было доложено Павловой. - О вашем разрыве? – уточнил он. - Да, о нём и вообще. - Ну, ты же знаешь, я в её личную жизнь не лезу. Уговор у нас с ней такой. Но если честно, что я, всё отделение в шоке от вас. Все недоумевают.       Он сказал мне то, что я знал и без него. Только ленивый в отделение не выразил за это время мне свои сочувствия и непонимание, почему произошло то, что произошло.       «Ясно. Жилеткой Михалыча Егорова тоже не воспользовалась. Ну, Ирка!». - Вот и я не понимаю. Думал, может, тебе что-то говорила или хотя бы намекала. - Нет, вообще ничего. Так вы что, окончательно порвали? - поинтересовался, не вмешивающийся в личные дела Павловой, Брагин. - Олег, я не рвал. Я не могу понять, что с ней происходит. Она просто ничего не говорит. - А здоровье? - Да, это самое первое, что я проверил. Чисто. Можно вместо Терешковой в космос, - грустно пошутил я.       За этим откровенным разговором мы добрались до своего рабочего места, где нас ждал очередной аврал. Взрыв пропана на строительстве жилищного комплекса. Смена предстояла веселая.       Ясно, сегодня будет не до разговоров на личные темы с Егоровой. Но я ошибался. Все дальнейшие события, которые произошли в этот день, вновь принесли мне боль и еще большее непонимание происходящего.

***

      Первую операцию мы отработали с Хромовым довольно быстро. Молодой парень получил травму позвоночника и оскольчатые переломы обеих ног. Иван Николаевич был оператором, а я ассистентом, по очевидной причине - профиль был не мой.       После этой операции меня перебросили в соседнюю операционную на трепанацию черепа и открытую травму лица. Нарочинская занималась своим делом, я - своим. Провозились достаточно, чтобы ощутить заваливающийся гипогликемический индекс и элементарный голод.       Перекусив на бегу, я оказался на третьей операции, на которой я был оператором, ассистент задерживался, и я принял решение оперировать в одного. Пациент был нестабилен, и каждая минута ожидания была чревата. Какого же было моё удивление, что ассистировать мне пришла сама Ирина Алексеевна!       Я не видел её в операционной почти полтора года. Перед моим отъездом в Израиль мы провели лишь одну операцию вместе. Именно её помощь, как сосудистого хирурга была мне крайне необходима сейчас.       Но когда она встала напротив меня, и я взглянул на неё, увиденное мне не понравилось. Вернее её вид меня напряг. Она была белая, как стерильная одноразовая простынь, которой был накрыт наш пациент. Когда она взяла в руки электрокоагулятор я заметил, что её руки трясутся. Она пыталась унять дрожь, но из этого мало что выходило. - Ира, соберись, - подбодрил её я, - всё хорошо. Я рядом. - Да, конечно. Я в порядке, - попыталась уверить она меня.       Какое-то время ей удавалось контролировать себя, но допустив явную ошибку, которая привела к кровопотере и падению давления пациента, её руки предательски затряслись вновь.       Я на мгновение оторвал глаза от операционной раны, чтобы взглянуть на неё, и понял, она мне не помощник. Бледное лицо и глаза, полные слёз, которые смотрели на меня умоляюще. - Ир…, уйди, - вполголоса попросил я. Но эту просьбу услышали все. - Ты…       Я не дал ей договорить и довольно резко произнёс: - Выйди, я сказал, - и, чувствуя, что перегибаю, немного мягче добавил, - не надо тебе здесь. Я с Ниной закончу.       Она сорвала маску и выскочила из операционной, выдавив сдавленным голосом: «Извини!»       Вся находящиеся в операционной бригада молча переглянулась и уставилась на меня. Времени раздумывать не было. - Продолжаем. Не отвлекаемся. Нина, будете ассистировать. Не переживайте, если что, я вам подскажу, - скомандовал я и продолжил операцию.

***

      Закончив операцию и передав пациента реанимации, я поспешил в кабинет Павловой. Войдя без стука, я застал Ирину, стоящую ко мне почти спиной у шкафа с документами. Подойдя к ней, я обнял её за плечи и тихо прошептал: - Ир, что происходит, в конце концов? Что-то с Артёмом?       От неожиданности она вздрогнула, съёжилась и прошептала: - Нет, у него все хорошо. Как операция? - Всё нормально. Закончил, перевёл в реанимацию.       Я надеялся, очень надеялся, что вот сейчас она повернётся ко мне и расскажет всё. Но я ошибался, вместо признания я услышал: - Заявление принёс? - Нет.       Я ответил на автомате даже не успев сообразить, что это вовсе не то, что я хотел бы сейчас услышать. Более того, вовсе не о заявлении я хотел поговорить с ней. - Иди пиши, - бесцветным голосом буквально приказала она. - Я не буду его писать. Я не буду увольняться. И ты меня уволить не сможешь. Не за что меня увольнять.       Она повернулась ко мне, и я увидел вновь слезы в её глазах. - Ген, если ты меня ещё хоть немного любишь, напиши.       Опершись на дверцу шкафа и практически вдавив свою начальницу в предмет интерьера ненавистного мне кабинета, я твёрдо сказал: - Я тебя люблю, но не буду писать, пока ты не объяснишь, что, черт возьми, происходит? - Кривицкий, сделай так, как я тебя прошу, умоляю. Без объяснений.       По её щеке текла неуправляемая слеза, но она даже не сделала попытки оттолкнуть меня или наорать, как это было раньше. Я почувствовал, что теряю самообладание. Её слезы – мой приговор. Всё, что я смог лишь пробурчать: - Не понимаю… кому я помешал?       Я хотел выразить все свое негодование по поводу, но видя её слезы и то, как она вцепилась в мой халат так, что побелели костяшки её пальцев, я понял: лучше написать всё, что она просит, если для неё это так важно. Пропади все оно пропадом! Может тогда что-то изменится. Я отлип от шкафа и сел в её кресло. Она же так и осталась стоять около него, пытаясь украдкой стереть предательскую слезу.       Взяв чистый лист в стопке с бумагами и ручку из органайзера, который я подарил ей на прошлый день медика, я быстро написал заявление на увольнение по собственному желанию, ни разу ни взглянув на неё. После чего встал и вышел из кабинета.       Моя смена была закончена и, в какой-то мере, я был этому рад. Но куда идти я не знал. Я встал около ее кабинета и, упершись спиной в дверь, стоял и пялился в противоположную стену, думая, что сейчас она делает за этой дверью. Сглотнув подступивший к глотке комок, сделав глубокий вдох, я оторвался от двери и пошёл прочь.       Мне оставалось отработать две недели. Всего две недели. Целых две недели…