Мираж моих воспоминаний

Я зашёл на арену, как забытый вами герой,

как заранее предопределённый победитель.

И выйду с неё, вновь прошибленный стрелой,

под аккомпанемент аплодисментов зрителей.

Эмили пришла сегодня на работу особенно рано. Почему конкретно сегодня — она сказать не могла, но то, что в последние дни дел стало ещё больше — было неопровержимым фактом. И этому поспособствовало строительство отеля, которое, наконец, набрало должный оборот и началось в прибережной зоне, подальше от Токио. «Матане» по своим финальным планам уже затмил проект первого отеля, приносящего сейчас хорошую прибыль, пусть и не сыскавшего особой любви среди клиентов. Но девушка была уверена, что этот футуристичный отель точно завоюет многие сердца. Вопрос лишь в том, как скоро. Люди ведь любят места, построенные с эмоциями, и это здание будет именно таким. И уж она то, разбирая приходящие на почту письма и отвечая на звонки о просьбах организовать встречу с генеральным директором, прекрасно знала, что этот день признания вскоре настанет. Он всегда наступал. Так она думала, когда здоровалась с теми, кто подходил здороваться с ней и в этом лишь убедилась, когда в момент того, как к ней подошёл исполнительный директор — на одну из рабочих почт её начальника, которая частенько была именно под её руководством, пришло сообщение. Обычное, Эмили сказала бы даже рядовое, о просьбе встречи и она бы не особо бы им заинтересовалась, если бы не отправитель. Секретарь на мгновение застыла и ошеломлённо подняла голову к попивающему кофе, весьма тоскливо, к слову, Хитоши, который сразу поймал её взгляд и спросил в чём дело. — Тут… — растерянно произнесла она, щурясь, — Компания «Nightmare» просит организовать им встречу с генеральным директором… — и перечитав текст, вновь встретилась с удивлёнными фиолетовыми радужками, которые ждали пока она продолжит, — Никогда до этого подобных официальных, к тому же, просьб не поступало. Может… отка- — и они прервали её, нахмурившись. — Нет. Стой. — Шинсо отпил свой американо, и попытался заглянуть в экран компьютера, но ожидаемо, у него ничего не вышло, — Относительно чего письмо? Почему они хотят организовать встречу? — но он предполагал, почему так внезапно такая, ранее «внушительная» по сравнению с ними компания, вдруг решила снизойти до них — простых смертных. Просто так эти «Тодороки» уж точно такого реверанса не сделают. — Причиной… — девушка задумчиво протянула и постучала концом ручки о стол, — Они назвали это «офертой ценных бумаг»… — и вскинула бровь, останавливая стук о стол, вместо этого дёрнув головой в отрицании, — Ничего не понимаю. Насколько я владею информацией, то мы официально не имеем на руках хотя бы миноритарного пакета акций их компании. — и размышляя об этом вслух девушка, как Хитоши предположил, так же проверила и данные в компьютере, агрессивно клацая компьютерной мышкой, — Так что это…? Экрана компьютера он видеть не мог, но ему это было и не нужно, ибо он достаточно хорошо знает Эмили, чтобы предположить, что именно этот алгоритм действий она начнёт выполнять в такой двусмысленной ситуации. Секретарь всегда поступает именно так. И, разумеется, девушка перепроверила информацию и нахмурилась на найденные данные ещё больше, когда поняла, что она не ошиблась и они действительно не заключали подобных сделок с Тодороки. Шинсо бы сказал, что это было не рентабельно. Хотя, кому он врёт, Мидория чисто из голого принципа не хотел иметь ничего общего с этими людьми напрямую, и мужчина только поддерживает его решение в этом. В рамках бизнеса у них было на руках что-то незначительное, но никакого спортивного интереса те ценные бумаги не вызывали. Да и куплены они были ещё в до тюремные годы. Для проформы, не более. Но если к генеральному директору на почту пришло письмо с подобным содержимым, то это может значить только одно. Их давний план наконец-то приносит плоды. Не то, чтобы он был чем-то особенно важным и долгоиграющим, но это была весьма сладкая маленькая пакость на несколько сотен тысяч иен. Или уже миллионов? Насколько выросли те ничтожные проценты компании «Роза» теперь? В руках Тодороки Энджи, которому, он уверен, уже доложили, возможно, даже напрямую, что у кого-то на руках есть солидный пакет ценных бумаг, которые сейчас интересуют лично его. И конечно, когда старший Тодороки понял это и вместе с этим не смог сразу найти нарушителя своего душевного спокойствия — он начал разыскивать их по той почте, через которую была передана тогда информация о заключении сделки. Это всё ещё была почта Мидории, но названа она была совершенно иначе, чем «официальная» и вряд ли бы такой старик, как Тодороки Энджи, стал бы разбираться и искать человека по адресу почты. Если это вообще возможно, не чтобы Хитоши умел разбираться в таких нюансах сам. И раз уж он был на это не способен, то что говорить о человеке вдвое старше него? «Надо будет у Брайна на досуге спросить. Подкуплю его молочным шоколадом.» — фыркнул альфа и кивнул девушке, жестом показывая ей «не беспокоится» и размеренно отпил свой напиток вновь. Нужно было пить, пока тот не остыл. Охладевший он уже был не такой вкусный. — Ты кое-что забываешь. Компания «Роза» теперь марионетка в руках «Nightmare», и, соответственно, Тодороки заинтересовался и их акциями тоже. — но пусть он и напомнил суть, на которую девушка кивнула, Эмили сама по себе ничего не знала о той сделке, которая была заключена ими не то, чтобы особо официально, — В общем, я сообщу об этом Мидории. Распечатай мне бумаги, пожалуйста. А это сообщение архивируй. Чтобы глаза не мозолило. — поэтому он принял решение лично доложить об этом брюнету, ухмыляясь такой возможности так, словно его самого это бесконечно забавляло, — Не думаю, что он будет рад перспективе личной встречи, но такое не пропустит. — и он ушёл, думая, что возможно, это было лучшее время, когда правда об этом должна всплыть. Не одному же Тодороки праздновать? Он на свадьбе сына, а они на его деньгах. Потому что цену Мидория запросит кругленькую. Хитоши был в этом уверен. — Так мне отвечать согласием? — крикнули ему вдогонку, и Шинсо обернулся на пятках, задумчиво сжав губы: — Пока, наверное, игнорируй это письмо и займись чем-то другим. — и улыбнулся той, кто махнула на него рукой, говоря «иди уже», действительно уходя и заканчивая себе под нос, — Да и генеральный директор у нас обычно отвечает на такие просьбы лично. — и он был уверен, что омега будет невероятно счастлив этой новости. Они долгое время ждали этой реакции. Разумеется, мистер Яойорозу был счастлив, когда узнал, что его акции, да и ещё в таком количестве, купили, и особо не стал разбираться кто это был и для чего столь невыгодное предложение вообще понадобилось кому-то воплощать в жизнь, если на рынке есть куда более амбициозные варианты вложения. Но это был Яойорозу и на него, быть честным, ни у кого и не было надежд. Совсем другое дело, когда речь заходила о Тодороки Энджи, который наверняка думал, что сможет с лёгкостью и без лишних трат монополизировать не только марионеточную компанию «Роза» с её клиентами, а и её акции, которые значительно вырастут в цене с истечением времени. И в будущем станут хорошим источником дохода. Настолько вырастут, что некоторые будут кусать губы и жалеть, что они не вложились в неё раньше. Но это будет не скоро. Сейчас лишь один человек мешает «господину» Тодороки осуществить задуманное «жёсткое поглощение», при котором он так мечтает получить контрольный пакет обыкновенных голосующих акций «Розы» у ее акционеров… и это «таинственный покупатель», коим является тот, которому Хитоши сейчас рассказывает всю ситуацию и видит, как медленно загораются удовольствием ядовитые глаза. — Так значит они просят нас о встрече? Сколько прошло времени с тех пор, как эти двое поженились? Так быстро? — Мидория растягивал эти слова в послевкусии, словно наслаждался ими, как тягучей сладостью, — Свадьба вот-вот прошла на днях, а вместо поздравления молодожён старики решают свои скучные бизнес-вопросы… — потому что именно он был тем, кто предвидел такой итог и ещё задолго до начала поездки этой «тележки» и вставил ей палки в колёса. Чтобы она даже с места не сдвинулась. Потому что никто не дёрнется, пока он не даст зелёный свет. Теперь он лично стоит возле этих выключателей. Он заслужил эту возможность. — …Как и раньше, — Шинсо явно имел в виду прошлый «договорной» брак Тодороки и Мидории, и увидел, как брюнет чуть нахмурился, — Это была обычная сделка старших, ради которой они сделали всё, что было возможно. Но теперь и мы будем замешаны в этом. — но омега выдохнул, едва ли мужчина свернул разговор в более нейтральное русло. Всё-таки вспоминать о самой концепции этого надуманного брака Мидории было неприятно до сих пор. И похоже будет всегда, пусть это и осталось в далёком прошлом. Хитоши предполагал, что это из-за факта того, что его, особо не спросив, почти продали в другую семью, не посмотрев даже на то, что он уже смог добиться к тому времени. Даже если это было на заре основания его строительной компании. Обесценили его труд и смешали с грязью, словно шепча, что «на самом деле ты всё ещё не представляешь из себя ничего ценного». Денег всего мира не заработаешь, хах? Мидория всегда считал иначе. И деньги сами по себе его не шибко интересовали. Он не гнался за ними, как умалишённый и не старался закрыть себя купюрами долларов, чтобы лоск от них перекрывал его грязное нутро, как делал, к примеру, его отец, с которым Хитоши имел честь познакомится лично ещё в те времена, когда эта строительная компания была просто обшарпанным офисом. Хотя, к его удивлению, Хизаши Мидория отнёсся к нему с чистым спокойствием. Но даже при этом, Шинсо всё ещё считал этого человека примером слишком плохого вкуса во всём. Как и ещё с десяток людей, которых Хитоши знает лично. Но нет, это было точно не те словами, которыми можно было бы описать сына этого человека. Всё это богатство было лишь поддержанием его образа. Образа представителя «золотой молодёжи». Наследника. Того, кого, несмотря на вторичный пол — утвердили на место приемника, наплевав на многие условности. В то время, да и сейчас всё ещё это неслыханное дело. Диссидентство. Но в обычной жизни, когда они жили вдвоём под вечно протекающей крышей, круглосуточно ели один рис, иногда «случайно» потерянный кем-то прямо на пороге их дома, и одевались, как в бродячем цирке… деньги не были чем-то, чем бы они замылили себе глаза, грезя только о них. Деньги были ресурсом, чтобы достичь того, что он сейчас стоял перед Мидорией в хорошем костюме из итальянской шерсти, а тот ютился в мохеровом чёрном свитере и томно смачивал губы в хорошей мягкой арабике. И ничем большим. Да и для брюнета они были само собой разумеющимся. Он бы имел их, даже если бы не захотел открывать своё дело. И, возможно, в этом… всё-таки была заслуга его отца. — Всё правильно. — подтвердил Мидория и улыбнулся, — Я так и предсказывал этот многообещающий фурор с резкой, пышной свадьбой, затянутой помолвкой и всей последующей мишурой. Тодороки Энджи не меняется в своих желаниях. — словно эта ситуация забавляла его, как ребёнка, играющего в только что подаренную ему игрушку, — Но он должен будет знать, что договориться с «призрачным акционером» ему будет очень трудно. Потому что «призрак» потребует очень высокую цену. Возможно, настолько высокую, что Тодороки Энджи просто не сможет её заплатить. — Скажи, что на личную встречу я приду уже после оглашение первоначальной цены, которую они предложат заплатить мне за этот пакет, — брюнет обратился к нему с небольшой просьбой и указанием одновременно и подчеркнул его, обыденно пожимая плечами, развернувшись от исполнительного директора в кресле так, что теперь тот мог увидеть разве что кожаную спинку, — Первоначальной, Хитоши. И если она меня не устроит, то я буду ждать, когда Тодороки вынужденно выставит активы на биржу и продам их уже при взлетевших котировках тому, кто предложит цену повыше. Шинсо удивился такой категоричности, но всё же решил смолчать относительно неё, ведь заработок с этих акций пойдёт на дальнейшее спонсорство второго отеля, да получить с этого доход — было запланировано ещё с самого начала. Деньги были одним из ключевых результатов этого плана. Второй ключевой деталью было что-то… сугубо личное для Мидории, о чём тот ему не рассказывал, и Шинсо подозревал, что об этом он не рассказывал никому. Но то, что он точит зуб именно на Тодороки Энджи, не на младшего едва женившегося сыночка — было очевидно. Потому что последний, какой-то вшивый львёнок, чудом выживший в прайде. И то лишь по причине того, что иных кандидатов просто не было. Иначе бы такого «наследничка» уже давно бы выгнали в шею, как плохой выводок. — Сколько ты планируешь заработать на этом? — и спрашивать о личных причинах он не имел морального права. «Как и тот Бакуго, верно ведь?» — хотелось добавить, но в этот момент телефон брюнета оповестил о новом сообщении, и тот сразу же всмотрелся в экран. «Доброго утра, как ты? Сегодня заказывать тебе доставку в компанию, или ты будешь ужинать дома?» — было написано в только что пришедшем сообщении, которое вызвало неосознанную улыбку, когда брюнет заметил продолжение в скобочках, — «(Я за дом)» Он всегда удивлялся тому, как вовремя мужчине удавалось напоминать о себе звонками или сообщениями. Иногда казалось, что тот всегда стоит рядом и будто чувствует, когда его тихое дыхание сможет успокоить бушующее сердце. И неважно отчего то бушевало. Было ли это тоска или злость, а может быть — радость. Главным оставалось то, что даже несмотря на километры, что их разделяли — они всегда были рука об руку и стояли рядом. И это Мидория ценил гораздо выше данных денег или заказанных обедов. Эта забота чувствовалась иначе. Потому что шла из чистых помыслов. — «Я буду дома, спасибо.» — и омега расслабленно смотрел, как его ответ быстро прочитали и радостно сообщили, что на ужин будут его любимые морепродукты с острым соусом, пусть последнее и было скорее радостью для самого Бакуго, а после, невзначай, словно прошептали ему на ухо через обычный экран телефона: — «На работе всё хорошо?» — «Всё лучше, чем когда-либо. Расскажу тебе, как приду домой.» — кнопка отправить была нажата быстро, но ещё быстрее было отправлено предвкушающее: — «Будем сплетничать?» — «А как же.» — которое вызвало искреннюю улыбку, и, благо, ту не смог увидеть Шинсо, стоящий позади него и смотрящий лишь в спинку его кресла. Ему не следовало такое знать, а потому спрятав свой телефон, Мидория ответил уже тому человеку, кто до сих пор стоял в его кабинете. — Посмотрим, сколько может стоить их жадность. — Хитоши на мгновение засмотрелся на то, как тонкая рука, заслонённая тенью из-за окна, контрастно махнула ему и сжалась в кулак, — Во всяком случае, пора напомнить им, что я стал успешным бизнесменом не только благодаря упорному труду. А то многие начали забывать об этом, — и когда тот начал расслабляться, в кабинете образовалась полная тишина, которая лишь на пару секунд пресеклась чьими-то шагами и выходом за дверь. «Забывать, что успех от труда зависит лишь наполовину.» — но говорить это вслух брюнет не стал. Вместо этого, он остался сидеть на месте и слушать. Слушать, как кипит кровь в его голове и как подрагивают руки, то ли от количества выпитого кофе, то ли от предвкушения увидеть это перекошенное злостью лицо, которое всё никак не может сыскать себе места в обществе, чтобы пропихнуть туда своё чадо, не способное на самостоятельное мышление. Едва женатый… хоть додумается сам не делать того, о чём они тогда разговаривали в ресторане? Интересно, если всё-таки глупость победит, то чего ему стоит остерегаться? Сплетен? Фотографий? Переписок или видео? Любопытно будет посмотреть, где в этот раз оступиться чужой шаг, и как быстро под ним осыплется зыбучий песок? Так смешно было наблюдать за тем, как отец упорно делает три шага вперёд, а сын три назад — и эти два так и продолжают мешать друг другу и топчутся на одном месте. Логично, ведь в прайде не может быть два главных льва и делить по равному свою добычу. В глубине кабинета раздался чистый змеиный смех. Который к концу стал каким-то неискренним, надломленным и… …беззвучным. Ведь и некоторые виды змей питаются другими змеями, например королевские кобры.

***

Энджи не мог должным образом вспомнить, когда в последний раз он слышал отказ в свою сторону хотя бы от кого-то, если речь шла о бизнесе. Да и в целом никто не осмеливался вступать с ним в полемику, прикрываясь либо угодничеством, на которое его глаза уже настолько замылились, что он не обращал на него внимания, либо вели себя с ним на равных, но это такой узкий круг лиц, что Тодороки их толком даже в расчёт не берёт. Это было скорее исключение из правил, с которым он смирился. Но ему в своё время пришлось привыкнуть, что перед ним кто-то не стелился, едва ли завидев в конце коридора. Как было всегда. А сейчас… …кто-то осмелился бросить ему вызов, испытывая его терпение? Ему, Главе семьи Тодороки? Это что… неумелый и глупый способ умереть для нынешней молодёжи? Потому что люди в возрасте прекрасно знают, что, когда к ним обращается компания «Nightmare» — им нужно просто послушно сказать «мы вас поняли, господин Тодороки» и исчезнуть с поля его зрения, пока они вновь ему не понадобятся. А молодёжь, которая решила потягаться с ним, обычно после навсегда пропадает с радаров токийского бизнеса. Потому что следует выбирать жертву по зубам, а не пытаться удушить льва, когда ты маленькая змея. Даже если ядовитая. Всякому яду есть пределы. — Хотите мне сказать, что какая-то шайка дворняг отвергла наше предложение и запросила сперва назвать им цену? — и поэтому в тот момент, когда, стуча по деревянной столешнице пальцем, он разговаривал с секретарём, едва сдерживая эмоции, чтобы не начать орать в трубку, — Вы издеваетесь, что ли? — он смог сдержаться только на ближайшие два предложения в ответ, в которых его спрашивали, что ответить на такое «письмо», а после всё же отключил звонок, — С кем работал это ничтожество, что у него в главных акционерах такие самоуверенные глупцы, не умеющие даже читать имя адресата? — бормоча себе под нос и одним рывком вставая с места, чтобы подойти к бару и налить себе немного крепкого… да чего-нибудь. Тяжёлыми шагами он подошёл к своему столу, неуклюже облокотившись на него одной рукой и смотря в пол. Тело было тяжёлым. И то ли это потому, что он не выспался сегодня, то ли потому, что с самого утра у него болела голова, и даже таблетки, что дала ему жена, не помогли до конца снять эту пульсирующую боль с виска, но… Энджи вздохнул. Вздохнул и вместе с налитым алкоголем подошёл к своему креслу, чтобы вновь осесть в него тяжким грузом и недовольно прищёлкнуть языком, чуть жмурясь на горечь выпитого спирта. Сколько всего поменялось за столь короткое время. Мужчина помнил день, когда родился Шото. Это был дождливый неприглядный вечер, его туфли намокли от дождя, и он приехал с охранниками под двери роддома, едва ли его оповестили, что на свет родился мальчик. В руках был пышный букет, кажется, тёмно-розовых роз, и он вручил их Рей, когда ему позволили войти к ней. А позволили почти что сразу, боязливо преклоняя головы и поздравляя с рождением сына. Он как сейчас помнил момент, когда впервые увидел этого несмышлёныша, всего перемотанного, синюшного и плачущего во всё горло. Он взял его на руки и обратился тихим «Шото», что даже его жена, едва ли переборовшая мучительные роды — улыбнулась. Тогда ещё его живой отец сказал ему, что теперь у него есть семья, и он должен научиться должным образом заботиться о ней и о компании, чтобы не посрамить честь семьи Тодороки. Так он и делал. Даже после того, как сперва умер его отец, а потом ушла и мама. Это было очень давно. Прошли десятилетия. А он до сих пор помнит те слова. «Ты — опора семьи Тодороки. Её лицо. Не вздумай потерять его в погоне за чем-то незначительным. Ты должен достойно продолжить дело нашей семьи, чтобы было что-то, что ты сможешь передать потомкам.» Но что-то он отвлёкся. — Цену им назвать, ха? Или они подождут биржи? — голубой взгляд упёрся в янтарную жидкость, колыхающуюся в стакане, — И, дайте угадаю, продадут этот ширпотреб по огромной наценке какому-то такому же непроходимому идиоту, как и они сами, не так ли? — и его глаза продолжили вторить возмущённому голосу, который под конец притих в глубокой задумчивости, словно мужчина кое-что осознал для себя и, сделав глоток, стиснул зубы, проговаривая: — Я не могу позволить себе раскидываться таким пакетом акций направо и налево. — зарываясь рукой в рыжие волосы, он отставил в сторону стакан и поморщился, — Нужно… настоять на встрече, и если их в самом деле интересуют только деньги, то предложить такую сумму, которой будет достаточно, чтобы впечатлить тех, кто наличкой и десяти тысяч долларов в руках не держал. — после чего, фыркнув и разгладив пальцами межбровье, вновь набрал секретаря, давая ему указания, — Не больше. Они сами не знают своих аппетитов. — указание предложить этим заносчивым детям такую сумму, чтобы они подавились своей же слюной. Это был беспроигрышный вариант, и он знал, что совсем скоро ему перезвонят с хорошими новостями и скажут дату встречи, а, возможно, ему и вовсе не понадобится лично встречаться с этими детьми, и всё утихнет само собой без его помощи. И алкоголь был выпит в этих расслабленных мыслях, когда он, развалившись в кресле, смотрел в потолок, думая, что на ужин сегодня не отказался бы от вагю со свежей охлаждённой салатной зеленью и саке. А, возможно, на десерт в честь заключения хорошей сделки стоило бы побаловать себя чем-то мучным? Он ограничивал себя в этом, ведь был уже не в том возрасте, чтобы есть и не считать килограммы, он всё ещё был лицом своей строительной компании, и растолстеть, как среднестатистический идиот в его возрасте — он не хотел. И вот он слышит новый звонок от секретаря и в предвкушении радостно поднимает трубку, будучи уверенным в том, что на этот раз всё вышло, и дети образумились в своих нездоровых погонях за деньгами. Но помощник вместо скорого ответа долго молчал ему в трубку, явно замедляя время ответа: — Ну? — несдержанно поторопил его Энджи, чувствуя, что в груди от этого молчания нарастает тревога, — Что? — и он переспросил, когда ему неуверенно ответили, — Ты говоришь, что они отказались? Почему? И сжато пересказали всю суть переписки, с выдохом отвечая, что их снова не устроила предлагаемая им цена. Цена в несколько тысяч долларов. Да, безусловно это была смешная цена для акций тридцатипроцентного пакета, если смотреть рыночную стоимость, но и сейчас эти бумажки практически ничего не стоят, и вырастут лишь тогда, когда он выставить какую-то часть их на биржу. А это значит, что эти хитрые людишки прекрасно понимают не только то, «сколько они будут стоить», но и то, чем они могут апеллировать, если вдруг эти акции останутся у них на руках. Эта недорогая покупка сможет обеспечить их возможностью заблокировать большинство решений общего собрания относительно уже дочерней компании под его руководством. А значит, влиять на него. Непосредственно на его решения и иметь полное законное право их отклонять и ставить под сомнение. И это даже не показывая своего лица! Да это же просто смешно! — …Хорошо. — но он не мог позволить себе сейчас кинуть этот злосчастный стакан в стену и посмотреть, какими осколками тот растечётся по полу, — Что насчёт встречи? — «ответ тот же, господин Тодороки». «Ублюдки.» — звонко стукнула широкая мужская ладонь по столу. А, может, всё-таки мог? В последнее время в нём так и бурлило желание треснуть что-то о стену, да с такой силой, чтобы брошенный предмет, чем бы он ни был, рассыпался пылью, едва ударившись о поверхность. Мало того, что его сотрудники, которых он так старательно внедрил в юридическую контору Хизаши — были вычислены и уволены в кратчайшие сроки, так теперь ещё и это! Его словно старательно пытаются вывести на эмоции всем этим балаганом, которого с роду не было за его продолжительную карьеру. Если бы он только мог положиться на этого мелкого сорванца и передать ему какие-то дела, чтобы стало полегче… Но нет же. Шото нельзя доверить такую масштабную работу, ибо всё станет лишь хуже, и ему вновь придётся заметать следы за неумелым мальцом, который только и умеет, что в грудь себя бить и говорить, что «он знает лучше». Ничего он не знает. Никогда не знал. Он просто неотёсанный ребёнок, которого к почти тридцати годам ещё воспитывать и воспитывать, как школьника. Впрочем, это его отцовское упущение. Нужно было быть с ним построже. «Теперь-то жаловаться уже поздно. Хотя я в его возрасте сам научился как-то жить. И ему пора было бы. Женат ведь уже.» — брови свелись к переносице, и Тодороки устало вздохнул, обессилено усмехнулся, чувствуя, что даже с возрастом подобные дела с перчинкой ещё могут пробуждать в нём азарт. — Хорошо. Давайте поторгуемся. — азарт его молодости, который всегда бурлит в его венах в такие моменты. Потому что, как бы ему ни хотелось этого признавать, но у него попросту не оставалось другого выбора. Другого, кроме как попробовать сперва мирно обсудить этот вопрос с зазнавшимися новичками, примерившими на себя личину диктатора условий, а уже после показать им, как далёк мир бизнеса от той глянцевой картинки из «Волк с Уолл-Стрит», которого они насмотрелись. А если у него не получится открыть им глаза на эту простую истину… То ему предстоит начать и закончить такой же разговор, как когда-то у него состоялся с Хизаши Мидорией. Ох, сколько ненужных судеб тогда потащилось следом только из-за человека, который поверил в справедливость и искренность зала, набитого людьми, куда он попал по чистой случайности и капельке своего трудолюбия. Люди тебе не помогут, даже если ты перед этим костьми перед ними ложился. Но покойный Мидория поздновато это понял. Тогда переговоры вышли весьма продуктивными. В особенности для того, кто из взлётной молодой компании — спустился с неба на землю и вспомнил, что рождённый ползать — никогда не научится по-настоящему летать. Но вопреки ожиданиям, каким-то чудесным образом этот человек смог взрастить того, кто сумел подняться ввысь. Это ли не чудо? У каждого в этой жизни своё место. Это правда. Но в таком случае остаётся открытым лишь один вопрос. Почему он не смог воспитать такого же примерного сына, как это сделал Хизаши? Может ли это быть потому… что как раз-таки у каждого в этой жизни своё место? И ему просто было не суждено стать примером отца? Но что… он всё-таки сделал не так?

***

Тошинори не смог бы должным образом объяснить, почему он не в силах оторвать своего взгляда от миссис Мидории, когда та, вновь согласившись с ним дружески пообедать — пришла в жёлтом платье, что развивалось красной подкладкой, едва ли её алые туфли делали шаг по асфальту. Свои подкрученные локоны же она украсила такой же оранжевой шляпкой с широкими полями, по кайме которых деловито блестели стразы. И то ли дело было в её постоянной привычке переходить на испанский в разговоре с ним, то ли в излишней заинтересованности цветами, когда они проходили мимо цветочного ларька, но он не мог не смотреть на неё. Настолько не мог, что даже купил ей красные розы, которым она улыбнулась и поблагодарила его за галантность, ступая вперёд. Своей по-странному знакомой походкой иногда застывая у зеркальных поверхностей небоскрёбов, чтобы полюбоваться собой и цветами. Хризантемами — цветами Испании. Яги, когда впервые увидел её в таком образе, разумеется, сделал комплимент и сказал, что ей очень идёт новое платье и аксессуары к нему, но сейчас, когда всё это переросло в единый новый стиль — он не знает, как себя чувствовать при взгляде на неё. На женщину, которая держит им подаренные цветы, обедает блюдами, которые так хорошо были ему знакомы и смеётся с его шуток. И делает всё это так естественно, будто это нормально, и между ними давно стало обыденностью. Но ведь это не так. Ему ведь просто жаль её. Вдова, недавно потерявшая мужа из-за страшной болезни последнего… Сложно и вообразить, какую боль прячут за своей улыбкой эти тусклые глаза и сколько слёз они выплакали, прежде чем вернуть себе какой-никакой блеск. Её сын, восхитительный человек в своём поколении, до сих пор носит траур и, видимо, отговорил матушку от того, чтобы и она несла его по мужу для того, чтобы не усугублять и так наверняка шаткое нервное состояние единственного живого родителя. «Бедный ребёнок. Сколько взвалилось на его плечи.» — и сколько ещё свалится… Уму непостижимо, как сложно ему всё это держать под контролем. — Возможно, не мне об этом спрашивать, но как вы? — и Тошинори прекрасно осознавал, каково сейчас этой небольшой семье, — Наверняка смерть мужа была для вас потрясением. — потому что сам отчётливо помнил, каково это — потерять любимого человека. «Он спрашивает о моём самочувствии?» — только вот женщина, едва услышав этот вопрос, подумала о совершенно другом. Что он подумал о ней. Спросил о ней. Ему не всё равно. Но сейчас она должна ответить так, как он думает, что она должна ответить. Сейчас она всё ещё не Амата. А Мидория Инко. — Я… всё ещё разбита его уходом. — и эти скорбные слова сами вырвались с её уст и на удивление вышли действительно тоскливыми на вкус, — Понимаете, мы были вместе столько времени. Родные друг другу люди, и он ничего не говорил мне о том, что у него рак. — ведь она действительно ничего не знала об этом, не знала долгое время, и ей никто даже не думал сказать, — Сын знал, но, похоже, тоже не желал меня этим огорчать. И когда я узнала, что в больнице его не стало… — и когда ей тогда позвонил врач и сказал, что Хизаши скончался в палате, — Я будто лишилась почвы под ногами. Она была расстроена по-настоящему. В тот момент, когда она впервые услышала об этом, она была дома, спокойно пила чай в окружении новостей и рекламы, и вдруг один только гудок мобильного обескуражил её настолько, что чашка, с которой она подошла к телефону, чтобы взять трубку — вылетела из её рук и с треском разлетелась осколками по паркету. Она приказала прибежавшей на шум кухарке — дать ей успокоительное. Доктор, точнее лечащий врач её мужа, только после смерти последнего сказал ей, что тот отказался от госпитализации и уже долгое время был болен раком лёгких. И эта злосчастная опухоль прогрессировала, а она даже понятия об этом не имела. Потому что ей никто не посчитал нужным сказать об этом. А ведь она жена! Которая ничего не заметила. Но разве она могла такое предугадать? Её муж, Хизаши, выглядел как обычно. Как обычно курящий, как обычно уставший и как обычно ведущий гулящий образ жизни, говорящий, что это то единственное, что помогает ему чувствовать жизнь. В общем, нёс чушь. Она кляла его в эти моменты и хлопала дверью. А после его смерти это было делать необязательно. Она никогда не любила ужинать с ним и зачастую делала это в ресторане с подругами. А теперь в этом не было нужды, ведь всё равно на ужине дома кроме неё никого не будет. Она ненавидела его розы, вечно стоящие то тут, то там, которые напоминали ей об упущенной молодости. А теперь их и вовсе не было в квартире. Она все убрала. И стало как-то неоправданно пусто и неправильно серо. Она ненавидела камеры, расставленные по дому «в мерах безопасности», потому что этот дурак, как и Изуку — был помешан на безопасности. А теперь она могла их снять и забыть, что они были, и она сразу же сделала это, попытавшись убрать и другие воспоминания о нём, которые резали ей вены. Но убрать всего у неё не получилось, и она оставила то, что позже она всё-таки, вызвав ремонтников — демонтирует. Да, тот сейф. Он хранил там никому не нужные сейчас бумажки, которые её сыну лучше было не видеть. Казалось, всё стало лучше. Но когда она впервые ощутила себя в пустой квартире, когда впервые проснулась на действительно холодной кровати и впервые села завтракать в полном ощущении тишины, которая даже не скрасилась раздражённым «я ушёл» — её накатила истерика. Они были вместе двадцать лет. Даже больше. Он за эти годы стал её протяжным снегом в начале июня, а она ведь иногда любила холод. А теперь вот так просто этот мерзавец бросил её, ничего не сказав на прощание. Хоть соврал бы ей, чёрт вас дери…! «Слова не сказал напоследок. Розы не подарил, хотя бы тех красных… французских, которые он так любил, ха…?» — Я понимаю вас. — понимающе кивнул Яги, опуская взгляд вниз, на дорожку из гальки в том парке, через который они проходили, чтобы попасть в ресторан, — Да, такое чувство можно понять только пройдя через него. Порой я вспоминаю время, когда была жива моя жена, и, знаете… — он, засунув в карманы штанин руки, взглянул в синее небо, вынуждая женщину остановиться с цветами в руках и посмотреть на его взгляд, устремлённый к небу, — То время до сих пор является самым красочным в моей жизни. Тогда цвели цветы и вкусно пахла еда. А потом, когда она ушла… всё это так внезапно пропало. Пропала моя Испания. — смотреть, как зрелое лицо окрашивается усмешкой, горькой и надломленной в самом её основании, — Всё стало безвкусным и бесцветным. Думаю, вы понимаете меня, как никто другой. — и она увидела, как с этой улыбкой обратились к ней, — Вы были в браке с мистером Мидорией столько лет, и у вас есть чудесный сын — ваша опора. Но ему, наверное, тоже тяжело. — словно понимали всё, что она испытывает, — Потерять отца в столь юном возрасте и врагу не пожелаешь. — понимали её. Но вновь заговорили лишь о сыне. «Ну конечно.» — но в этот раз она не спешила злиться по этому поводу, ведь, в конце концов, Амата, как она знала, очень любила детей и всегда хотела иметь своих. — Изуку… Он старается полностью уйти в работу, чтобы не думать об этом. Я стараюсь ему лишний раз не напоминать. — и она аккуратно подошла ближе к Тошинори, театрально выдыхая и вновь возвращаясь к покойному мужу, который всё же мог сослужить ей хорошую службу после своей кончины, если уж не соизволил нормально попрощаться, — Но Хизаши… несмотря на то, что в последнее время мы с ним не ладили — он был прекрасным мужчиной в молодости. Перспективным, горящим. Тогда я влюбилась в него. — и несмотря на то, что эти слова были правдой, она не хотела вспоминать то давнее «беззаботное» время, — Подумала, что с такой перспективой я смогу стать счастливой, и мы, живя в большом доме, будем любить друг друга. — потому что таковым оно перестало быть уже после того, как в голову её мужа пробралась отвратительная идея, о которой он грезил дни напролёт, постоянно заглядываясь на их совместных прогулках на другие семьи. — Так вот почему вы так рано возжелали детей? — да, заглядываясь на детей. Он всегда говорил, что «хочет настоящую семью, как у всех, и что согласись она на это, он будет очень рад». — …Возможно? Тогда это было неожиданностью для меня. — они прошли дальше, и издалека уже был виден вход в ресторан, — Я была молода и думала, что не была готова к детям. Это ведь такая ответственность. Но Хизаши поддержал меня, и на свет появился Изуку. — и они поднялись в него, медленно проходя внутрь, пока она продолжала тихо рассказывать, — Сейчас, когда он вырос и поддерживает меня, я не жалею, что тогда решила дать ему жизнь. Инко хорошо помнит то время, которое в глазах многих тогда обросло белой завистью и всеми прелестями того, как все сразу стали завистливо смотреть на неё украдкой, когда она вышла за такого хорошего мужчину замуж. А после… стали называть её не «Инко Мидория», как раньше, а мама Изуку. Она словно потеряла не просто часть себя, когда этот ребёнок появился на свет. Она потеряла что-то гораздо существеннее — своё имя. Она потеряла всё, что у неё было. Потому что после того, как ты становишься матерью — пути назад уже нет, и Инко хорошо осознала это лишь тогда, когда пути действительно назад не осталось. И отныне она не просто отвечала за себя и сияла на сцене в аплодисментах и завистливых взглядах, говорящих, что ей повезло ухватиться за правильную верёвку и удачно выйти замуж. Она обязана была быть в тени своего сына, который стал наследником, будучи омегой. Неслыханное решение Хизаши, которое повлекло за собой все сборные линии их жизней. Жизней их троих. Он вынес это решение, когда она отказалась рожать второй раз, и она не имела возможности оспорить его вердикт, ведь в ином случае с неё бы спросили о том, «почему она не может родить альфу»? «Дефективная, что ли…» — именно такие пересуды шли о ней, когда узнали, что первенцем был омега. И они замолкли лишь тогда, когда этого рождённого омегу официально нарекли приемником своего отца. Закрыли свои рты, как гиены, поняв, что их легко можно задушить, если они начнут воображать, что имеют право голоса. Они могли лишь сопровождать взглядом их семью, когда они все вместе выходили в свет. С маленьким Изуку. — Должно быть, вам было так трепетно становиться матерью? — она очнулась от мыслей, когда они уже были за столом и сидели на цветочных сидениях кресел, выбирая блюда в меню, — Тем более, это ваш единственный ребёнок. — и она закусила губу, перелистнув страницу о «белом вине» на ту, где было представлено красное полусладкое. Возможно, ей стоило почтить память человека, который кое-как, но смог облегчить её кандалы, которые ощущались перетёртыми металлическими мозолями на руках и ногах. Словно она была навечно пленная в душном пространстве и тихо ожидала своей смерти там, где нет ничего, кроме увешенного ею самой «красивого убранства». За которым не было бы видно ничего больше. Она жила в этой тюрьме достаточно долго, чтобы привыкнуть к ней и адаптироваться к этим кандалам, но это не означало, что те перестали натирать ей оскомину. Но почему-то даже сейчас, когда ей в пору было избавиться от них — она всё ещё ощущала, что они ей жмут. «Но почему…?» — обречённо думала она ночами, но на заданный вопрос ответила неискреннее: — Я… никогда не забуду то чувство, когда он появился на свет. Я улыбалась, — потому что тогда она рыдала горькими слезами, — Держала его на руках и смотрела, как он спит, — не хотела даже брать его в руки и говорила, чтобы его, плачущего, немедленно уносили из палаты, — И пела ему колыбельные, укачивая. Он спал прекрасно. И она никогда в жизни не спела ему ни одной люльки, оставляя его засыпать одного с нянями. Тех Хизаши вынужденно предоставил ей, ни слова не сказав о том, насколько дорогостоящими те были. Но наслушавшись от врачей о послеродовой депрессии своей жены — её тогдашний ещё молодой муж решил сделать всё, чтобы она как можно скорее выздоровела. Он окружил её комфортном, избавил от любых забот, давал столько денег, сколько потребуется, и порой не спал несколько дней подряд после очередного подаренного изумрудного кольца, которое единственное в то время вызывало у неё какое-никакое подобие улыбки. Кажется, в те годы и началась её манера коллекционировать их. Чтобы хоть так сверкать, как раньше. Хотя она бы не сказала, что у этого увлечение не было практической стороны, ведь, осознав именно её, Изуку также стал дарить ей драгоценности. У них с Хизаши было похожее проявление любви, однако цель у этой любви была кардинально противоположная. — Я… — но добрый взгляд цвета неба не знал об этом, — …иногда завидую вам. — Не стоит. — а женщина не горела желанием об этом рассказывать, дожидаясь, когда ей принесут красное вино, — Были времена, которым завидовать я бы не стала. — потому что это вовсе не то, о чём кому-либо вообще стоило бы знать кроме неё и умершего Хизаши. Даже их Изуку. Символу и плоду их… …а любви ли? — И всё же вы любите его, верно? — но, когда речь этого мужчины зашла о её сыне, она глубоко задумалась, лишь мельком отмечая следующую фразу, — О, разве вы не любите белое вино? Любит ли она его сейчас? Она могла не жалеть, что дала ему жизнь и не сделала тогда аборт, несмотря ни на что, но может ли она сказать, что любит его? Она не знает. В какие-то моменты она его рьяно ненавидит, её раздражает, что тот ведёт себя так, словно знает эту жизнь лучше неё, постоянно обращаясь к ней, как к той, за которой нужен глаз да глаз. Но когда её сынок делает так, как она хочет… ох, да, в такие моменты она его безусловно любила. Любила бесконтрольно и готова была расцеловать его, в отца пошедшие, веснушчатые щёки, которые, если честно… она так давно не видела? Но всё-таки, что за глупый это был вопрос. Она ведь и так знает, как должна ответить. Как бы ответила Амата. — Он мой сын. А как иначе? — с лёгкой улыбкой, которая на мгновение обросла незнакомой испанской хитростью, едва ли она пригубила знакомую бардовую жидкость. В юности она часто воровала из погреба отца вино и распивала его с ровесниками до самой зари, и, быть честным, вкус такой молодости был ей очень даже приятен. «Заметил? Неужели работает?» — в особенности, когда она заметила, как радужки цвета бирюзы задерживаются на ней с едва заметным теплом. Словно вспоминают кого-то.