Мираж моих воспоминаний

Шёпотом признайся мне устало в начале этого длинного романа.

Да так, чтобы у меня от него по коже звонкая трещина пошла.

А потом запьём шампанским, смотря на её портрет в старой раме…

Знаешь, она будто внешне изменилась, но в душе именно та.

Небо затянуло тёмной тканью, усыпанной редкими бриллиантами — звёздами, которые, вдали от шумных районов Токио, выглядели ярче и куда красивее. Комната с молчаливым «Бруно», бархатный диван, нуждающийся теперь в новой клининговой очистке и прерывистое дыхание — всё это существовало в одной орбите тёплой тишины между ними. Они оба ютились обнажённые на небольшом матрасе, но никто из них не ощущал очевидную его тесноту. Медленными, почти сонными движениями Мидория лениво рисовал ладонью круги на смуглой груди Бакуго, чьё сердце вновь вернулось в спокойный, равномерный стук, а дыхание выровнялось в едва уловимое поднятие грудной клетки. Мужчина смотрел в потолок, наслаждаясь просветом луны с окна, а брюнет молчаливо рассматривал чужие ключицы — покусанные, с оставленными засосами от многочисленных раундов, проследив за которыми, омега повернул лицо вверх, смотря теперь на расслабленное выражение Бакуго. — Мне всегда было интересно… — начал он мягким голосом, словно интимно снизившимся за это время, — В какой момент ты понял, что влюбился в меня? Тогда, в Исландии? Или позже? — которые вторили тому растерянно-нежному взгляду, ещё слегка затуманенному наслаждением, с которым омега смотрел на Катцуки. Он ожидал простой ответ. Возможно, шутливый. Возможно, ленивый. Что-то из серии «Позже, конечно», или «Ещё раньше, чем ты думаешь». Сам этот вопрос, как позже признается Мидория сам себе — был скорее порывом чувства, чем осознанным интересом действительно докопаться до честного ответа. Казалось, что в этот момент любой отклик был бы воспринят как должное. Вопрос несерьёзный — несерьёзный ответ, но дыхание рядом стало чуть глубже. А лицо, ранее смотревшее только вверх, вдруг повернулось к нему и несколько секунд просто смотрело ему в глаза. И лёгкая улыбка окрасила обычно плотно сжатые губы. И только после неё второй заговорил. Тише. Спокойнее. Неожиданно честнее. — Я влюбился сперва в то, как ты… — Бакуго запнулся, но тут же поправился, тихо выдыхая, — смотрел. — …Как я смотрел? — недоумённо переспросил Изуку, слегка подняв бровь. — Да. — это простое слово было вырвано из глотки, как неприятный раскалённый уголь, что разгорался всё ярче с каждым последующим словом, — Ты был единственным человеком, который с первого дня нашего знакомства всегда смотрел мне в глаза и никуда больше. Тишина, наступившая после этого, была красноречивой, если бы не лёгкая улыбка Мидории, который, почуяв смущённое откровение — решил легонько ткнуть ногтем в него, невинно уточнив: — То есть, ты влюбился в мой взгляд? — едва заметно склоняя голову набок, на что мужчина лишь фыркнул, словно ожидал подобного. — Нет. — и левая рука огладила щеку приподнявшегося на его груди Изуку, задевая веснушки и шрам на переносице, который в лунном свете выглядел трещиной на фарфоре, — Я влюбился в то, что ты смотрел на меня так, как будто я — тоже человек. Мидория на мгновение задержался взором на его руке, а после вернулся к глазам, неловко улыбаясь, словно не понимая, к чему ведёт мужчина. Но Бакуго знал — тот понимал. Кристально ясно. Потому что сам был в подобном золотом ошейнике условностей слишком долгое время, чтобы не познать ощущение вечной удавки на шее. Словно, лишний шаг, и твоя жизнь оборвётся как дешёвое ожерелье. И никакой бриллиантовый свет от медальона со «статусной фамилией» не затмит простой человеческий взгляд. До безобразия простое желание, так часто неисполнимое в их кругах даже за бешеные деньги. — Разве могло быть иначе? — наконец произнёс Изуку, но отвёл глаза в сторону, внезапно ощутив неловкость от столь проницательного взгляда. — Остальные смотрели на то, что было вокруг меня. — едва заметно пожал плечами Бакуго, аккуратно наматывая на указательный палец тёмный локон волос у шеи, — На вещи. На цену. Их взгляд почти никогда не поднимался выше моей рубашки… — он делает короткую паузу, словно спрашивая у себя, готов ли он признаться до конца, — …А ты — будто никогда не замечал, сколько она стоит. — Человек, который смотрит на цену твоей рубашки — самый бедный, — автоматически фыркнул Изуку, словно пытаясь пошутить, но шутка вышла слишком начинённой искренностью, чтобы быть смешной, — Но если честно… — и он замолк на секунду, прикрывая глаза и устало улыбаясь, — Я думал, ты устанешь. Он не сказал, от чего. Но Бакуго, смотрящий в изумрудные глаза, скрытые в тени — прекрасно понял смысл. И, возможно, в этом коротком признании была вся величина того, что они пережили — недоверие, предвзятость или… банальное неверие в саму возможность. Его принц с самого начала считал, что он — способен устать. Наиграться в ухажёра, понять, чего это на самом деле стоит, оценить, возможно, риски и перспективы и уйти с радаров с малыми затратами. И если бы Бакуго был простым самаритянином среднего звена, желающим поживиться, или крупной шишкой, захотевшей получить поддержку от влиятельного человека — он бы, вполне вероятно, действительно ушёл. Сжёг бы воспоминания, как письмо, написанное лимонным соком. Но письмо на солнце проявилось. И он влюбился в этого молодого Господина, как последний дурак. А затем как последний дурак — полюбил его. — Я уставал, — честно ответил Бакуго. — Но не от тебя. От ожидания. — И что же вынудило тебя остаться и продолжить ждать? — приподнявшись на чужой груди, Мидория аккуратно вплёл свои пальцы в золотистые волосы мужчины, прочёсывая их и наблюдая, как это жидкое золото растекается меж его пальцев. Бакуго на мгновение просто прикрыл глаза, чтобы молча насладиться лёгким массажем, а после медленно выдохнул, будто готовясь сказать что-то очень глупое и очень милое одновременно. — …Помнишь театр? — начал он, кладя руки чуть ниже талии омеги, — Я глупо пригласил тебя на «Нотр-Дам-де-Пари», наврал про то, что мне не с кем было пойти, про внезапные билеты, купленные, якобы, на эмоциях, хотя сам как последний дурак выкупил лучшую ложу на двоих. — на одном дыхании со стыдливой улыбкой на губах признался мужчина, в глубине души не думающий, что эта маленькая хитрость когда-то всплывёт на свет и будет рассказана. И вместе с рассказом Бакуго невольно прикрыл глаза, словно задумался о тех далёких днях их первых прохладных встреч. Тело пробрало приятной дрожью. — Ты был уставший после работы. Было поздно, на тебе был рабочий костюм… Но ты согласился, а я доставал тебя, замотанного работой, своим обаянием, делая всё для того, чтобы ты согласился на этот несчастный мюзикл. Помню, мы говорили о Гюго, ты удивился, что я увлекаюсь такими произведениями, а я… Я думал: «Лишь бы он согласился». — Мидория слушал эту декларацию в чувствах не отрываясь от смуглого лица, взгляд которого теперь намеренно был отведён куда-то в сторону, видимо, смущаясь собственных методов. Между ними повисла лёгкая пауза, и Мидория невольно лёг на Катцуки всем телом, запрятав лицо в изгибе сильной шеи и непроизвольно вдохнув чистый феромон мёда, который сейчас — в состоянии полного покоя и расслабленности — ощущался цветочной сладостью и вязким послевкусием на губах. Изуку ощутил, как к нему повернули лицо, а затем едва заметно поцеловали в макушку, спустились к виску и задержали там отпечаток губ, словно наслаждаясь ответным ароматом спелой сладкой вишни, напоминающий «вкуснейший компот в разгар лета». По крайней мере так промычал Бакуго ему на ухо. — А потом французские песни, которые ты напевал… — продолжил мужчина уже полушёпотом, рассказывая это на бледное ухо, покрытое веснушками и лёгкой эмалью смущения, — И в один момент ты так… — рассказ замер, и следующее слово было сказано с особым чувством, — посмотрел на меня и сказал, что французский подходит под мой тембр голоса, а потом сам же извинился за эти слова. — Я ведь тогда даже не флиртовал, Катцуки. — неуверенно улыбнулся Изуку, повернув голову к тому, кто теперь поцеловал его ухо, отводя волосы назад и встречая его смущённый взгляд. — В этом твоё очарование. — произнёс внезапно охрипший голос, словно напоминавший, что только что вся их ночь была потрачена на стоны, крики имени и поглощение друг друга в спальне, — Ты уничтожил меня своей честностью. — Я… — Изуку привстал на локтях, наклоняя голову набок, пока его волосы упали на мужскую шею и плечи, как роскошный веер, — Я думал, ты влюбился в меня под северным сиянием Рейкьявика. — А оказалось, что всё началось с одной французской песни. Как её там… «Le Temps des cathédrales»? На мгновение омега замер, словно не веря, что мужчина действительно мог запомнить название песни, которую они слушали почти год назад, если не больше. В памяти невольно пронеслись фрагменты из того вечера, которые, как думал Мидория, давно затерялись в его памяти как «хорошие, но не особо важные для работы» воспоминания. Огни театра, тяжёлая портьера за спиной, тепло кресла, с которого он встал, чтобы получше рассмотреть деяния на сцене, и тихий мужской тембр, поющий французские строки слева от него так, словно песня была написана про них. Калейдоскоп сказанных и не сказанных фраз, последние так и оставшиеся во взглядах друг друга в тот вечер, шум антракта, неспешные шаги после последнего произнесённого актёром слова… Это было так давно, и в то же время память заархивировала каждую мелочь, словно тогда это было единственно важное действие. Он смутно помнил работу, которую делал в тот день, почти не помнил, что он вообще разбирал и делал в тот вечер, но театр… Ту песню он запомнил навсегда. — Le siècle à venir se substituera au siècle passé. «Грядущий век заменит век вчерашний.» — тихо начал бархатный голос, напевая эти строки и наблюдая, как окно едва сдерживает натиск далёкого рассветного солнца. В золотистых лучах, что ложились на полированный дубовый паркет, танцевала пыль, словно отголоски того французского вечера, который воскресал перед глазами в такт песне. — Une horde de nouveaux barbares viendra et partira. «Прийдёт и уйдёт новых варваров орда.» — Бакуго так же приоткрыл глаза, впиваясь взглядом в оголённые веснушчатые плечи, в водопад густых чёрных волос, оттенок которых на свету играл изумрудными переливами, словно глубоководье океана. И тихо запел, сразу встречая удивлённые малахиты, секунду смотрящие ему в глаза с немым вопросом, а после сощурившиеся в улыбке. — Des tours s'élèveront et s'écrouleront de nouveau. Mais le chant d'amour ne se taira jamais… «Поднимутся и снова рухнут башни, но песнь о любви не умолкнет никогда…» — песня набрала силу и стихла, ведь её последнее слово было прервано вязким соприкосновением губ и смуглой рукой, опустившейся на мягкую бледную ягодицу, пока вторая невесомо придерживала за шею, направляя поцелуй и углубляя его. Тихий стон сорвался с губ обоих, а руки стали смелее. Бакуго лишь подставился под тёмные ногти своего принца, которыми ласково проводили по его шее, ощущая лёгкое болевое напоминание на собственной спине — результат ночных следов от этих же мягких осторожных рук. Любимых рук.

***

С тех пор началась усиленная подготовка к официальному усыновлению Акиро и оформлению всех необходимых документов, вплоть до абсурдного порой количества бюрократических бумажек с десятками штампов от различных государственных структур. Одновременно с этим приближалась и негласно обговоренная покупка квартиры в ЖК, где жил Бакуго, куда они ходили на просмотр, обговаривая детали и планируя дополнительный ремонт. Квартира уже была в полужилом состоянии, осталась минимальная мебель вроде встроенной кухни и ванной, но желание сделать лучше вело их к решению сделать шумоизоляцию, поставить окна получше, докупить качественную мебель, коей понадобится предостаточно, чтобы должным образом выбрать будущий интерьер квартиры для… семьи. Поэтому их разговоры за завтраком и ужином теперь выглядели как мелкие стычки двух подрядчиков за сорок с завышенным самомнением и хрупким эго. — Какой человек сказал тебе, что акцентная красная стена в гостиной — это хорошая идея, Катцуки? — возмущался Мидория, не поднимая глаз от своего планшета, где вовсю велась перепланировка будущей квартиры, которой повезло, что один из них — владелец строительной компании и отчасти самоучка-архитектор в области дизайна. Иначе это, очевидно, был бы изначально гиблый интерьер. — Я открыт к предложениям. — развёл руками мужчина и тут же предложил, — Можно сделать зеркальную стену. Из мозаики. Секунду между ними образовалась полная тишина, и Мидория медленно поднял глаза от экрана ко вполне серьёзным рубинам, которые, видимо, всерьёз считали, что данная идея имеет место на существование. Самое странное было в том, что ровно десять минут назад этот человек перед ним с, очевидно, отвратительным чувством вкуса на дизайнерские решения — предлагал сделать зеркальную стену в их общей спальне, якобы для того, чтобы по утрам было удобнее собираться на работу и соответственно экономить время. Жаль, что брюнет слишком хорошо знал похотливый блеск этих глаз, которые скорее хотели поставить это зеркальное решение для их ночных марафонов, чем искренне озаботились удобством утреннего бодрствования. К таким же невинным предлогам относилась и полная шумоизоляция спальни, дверь на замок и таинственная часть шкафа с замочной скважиной «чисто для взрослых нужд». В виде, разумеется, презервативов, секс-игрушек, лубрикантов и иного ассортимента хорошего и дорогого секс-шопа. — Кто потом будет мыть эту стену? — скрестив ладони на столешнице, Мидория вздёрнул бровь, — Научим Йору прыгать, а на лапки привяжем ему тапочки из микрофибры? Или Ай в костюме тряпки для зеркала будет ползать по поверхности в темпе вальса, преодолевая силу гравитации? Эти простые слова звучали абсурдно просто, но словно именно таких бытовых, ни к чему не обязывающих разговоров им и не хватало для полной картины. И сейчас, когда на фоне шумели новости, они оба сидели за обеденным столом, не способные доесть остывший ужин, а взгляды встречались над потухшим экраном планшета — Катцуки едва заметно дрогнул плечами, будто от неозвученного смеха. — Хорошо-хорошо. — поднял он ладони в мнимой сдаче, — Ваши предложения, мой принц? Губы напротив тронула лёгкая улыбка, а глаза блеснули шутливым ощущением «победы» в этом мелком вопросе. — Если ты так хочешь сделать гостиную поинтереснее… — протянул омега и, перелистнув что-то в планшете, пододвинул экран ближе к мужчине, демонстрируя совершенно неожиданный дизайн, — То как насчёт этого варианта? Бакуго всмотрелся в предложенное и увидел чёрно-белый набросок барельефа во всю стену гостиной, который выглядел так, будто глубины океана рассматривали в разрезе с видом учёных. Матовый микроцемент бирюзового цвета ложился мягкими волнами, рельеф начинался с нижних углов стены почти незаметно и углублялся к центру, а морские обитатели существовали лишь намёками — обрывками линий, тенями плавников, силуэтами, которые угадывались бы скорее прикосновением, чем взглядом. Тут же на этом наброске было небрежно накинуто и освещение, при котором поверхность оживала, тени медленно «плыли», а едва заметная рябь волн выглядела медитативно. Это был океан. — Я подумал, что такое решение будет самым плавным, — начал Мидория, проводя ногтем по экрану, но не прикасаясь к нему, просто демонстрируя решения, ставшие почти готовой имитацией уже сделанной в таком стиле стены и освещения, — Нет линий, на которых будет скапливаться пыль, ничего не режет глаза и сама картина выглядит- — «Океану нужно пространство», да? — с лёгкой улыбкой спросил Бакуго, и на секунду брюнет замешкался, не сразу понимая, к чему эта фраза. — Что? — Когда мы были в Исландии на том пляже, намокшие после волн — над океаном собирался шторм, и ты сказал это тогда. — спокойно объяснил Катцуки, словно не замечая, как его внимательность и память на такие детали обезоруживает человека напротив, — И, похоже, любовь к воде наследственное, верно? Аки ведь тоже у нас любитель водных существ. «Наследственное». «Аки». «У нас». Эти слова падали во внезапную тишину между ними, как капли дождя на раскалённый песок — окропляя мёртвую землю влагой, которая тут же испарялась, но медленно привыкала к ней. Мужчина говорил о ребёнке просто, без вымученной аккуратности или осторожности. Как если бы говорил о ком-то родном, не задумываясь. — Ты помнишь такие мелочи? — Это не мелочи. — спокойно возразил мужчина, даже не отрывая взгляда от едва уловимого акульего силуэта, — Кстати, этот силуэт акулы похож на ваши с ним плюшевые игрушки. Не думаешь? — а затем поднял глаза ко всё ещё удивлённым изумрудам, в глубине которых читалось искреннее недоумение. Словно механизм, работающий исправно, вдруг обнаружил песчинку между шестерёнками, которая не мешала работе, и, что удивительно, добавляла в неё больше смысла. — Знаешь, ты был прав, когда сказал, что меня раздражает твоя внимательность. — притихшей интонацией промолвил Изуку, вставая со стула и заводя руки за спину, усмехаясь, — Она непривычно обезоруживает. — Мне кажется, тебе приятно наконец иметь возможность опустить оружие. — просто подметил Бакуго, и его губы дрогнули в улыбке, которую брюнет не увидел, оставаясь спиной к нему, — Рад, что ты делаешь это со мной. И после лёгкой паузы Катцуки добавил: — Дьявол, это прозвучало как какая-то вшивая цитата поэта-романтика. — Vous êtes incorrigible. «Ты неисправим» — Мидория обернулся назад с ухмылкой и встретился с закатными радужками. Они всегда напоминали ему те смутные моменты среди рабочих безличных дней, когда он уставший разворачивался в кресле и смотрел через панорамное окно своего кабинета на огромный мегаполис перед собой, и подставлял лицо к последним алым лучам. Никогда не обжигающим, но всегда напоминающим об ушедшем. Алый, синий, пурпурный, жёлтый… Жёлтый. Мидория невольно нахмурился и снова отвернулся, подходя к двери, которая вела в застеклённую лоджию внушительных размеров и территорию, утеплённую и уже обставленную базовой мебелью вроде коричневых глубоких кресел с высокими спинками и журнальным деревянным столиком из тёмного дерева, но жизни в ней ещё не было. Кроме разве что потрёпанного блокнота, оставленного в наследство, который Мидория читал, словно мемуары заточённого. А вот закат, который открывался с её окон — был восхитительной красоты, с преобладавшим жёлтым оттенком. С недавних пор его… самый нелюбимый цвет. И он задержался у окна чуть дольше, чем было нужно. Закат уже погас, а он всё ещё смотрел в стекло, словно ждал, что город скажет за него. — Скоро день рождения… у этой женщины. — эта фраза прозвучала более безлично, чем планировал Мидория, а, возможно, именно так, как он и хотел. Он сам не понимал. Но назвать её матерью у него не поворачивался язык даже сейчас, когда внутренние волны, казалось, должны были поутихнуть. Прошло достаточно времени с тех пор, и, должно быть, по привычке он вновь влез в пучины прошлого, точнее того, что у него осталось на руках после этого выжженного костра ошибок и предательств. Дневник отца. Как ни странно, единственно полезная вещь, правдивая в своём одиноком существовании. И напоминающая о забвении своего создателя. — Ты планируешь устраивать праздник и дарить ей подарки. — Бакуго уже не спрашивал, он констатировал факт, как это делал бы опытный архитектор, видящий макет здания перед собой со всеми несущими стенами и непрочным фундаментом. Здание нужно было снести. Но спешить с этим означало погубить всех живущих там людей. — Она запросила у меня колье из белого золота с янтарём. — нарочито монотонным голосом начал Мидория, хотя внутри всё сжималось от этого лицемерия в холодные тиски, — Но колье должно выглядеть так бедно, чтобы все подумали, что это серебро. Последнее слово он выдохнул с ядовитой усмешкой и непроизвольно сжал пальцы, почувствовав, как ногти больно впились в кожу ладони. Изуку разжал руку только тогда, когда услышал, как обеденный стул позади него заскрежетал паркет, а тихие, но мерные шаги приблизились почти вплотную к нему, опалив теплом чужого тела. В стекле, за которым спела весенняя ночь, виднелся высокий мужской силуэт, прислонившийся на косяк двери ведущей на лоджию. — Никогда не видел твою… — язык так и не повернулся ясно закончить эту мысль, и Бакуго лишь махнул рукой в невольном жесте, — в янтарных украшениях. — Она обычно носила бриллианты. — не обернувшись подтвердил Изуку, скрестив руки на груди и слишком резко кивнув. — Что изменилось? — Погибшая жена мистера Тошинори обожала янтарь, жёлтый цвет, была из семьи среднего достатка, где не было денег на «праздное золото», а потому она носила серебро всю жизнь, а ещё имела испанские корни. И великолепно знала родной язык. Эти слова отчеканились между ними, как звонкие монеты, и тишина вдруг стала ощущаться громогласно. Мидория больше не сказал ни слова, но мужчина, стоящий позади него, видел, как сжались пальцы на его собственных плечах, как поджались бледные губы и как поблек весенний взор, отображающий пламя солнца. Словно полыхающий пожар. И глядя на это, Бакуго машинально сделал шаг вперёд, с тяжёлой паузой, но проговорил сквозь зубы: — …Она не может настолько сойти с ума, чтобы превратиться из любимого образа светской львицы в… — и в басовитом тембре прозвучало что-то среднее между презрением и отвращением, — низкосортный мелодраматический эскиз чужой супруги, погибшей свыше десятка лет назад. Мидория промолчал. Но память неугомонно подрисовывала ему образ матери в широкополой шляпе и в жёлтом платье, которое ни по фасону, ни по цвету ей ни шло. Напоминала о словах вдовства и необходимости вести себя «скромно», но при этом в той фразе была странная удовлетворённость, словно она наконец дождалась того, что так сильно объединило её с объектом её симпатии. Он сделал шаг вперёд, остановился у самого закрытого стекла и открыл окно, в которое тут же проникли оранжевые и алые лучи, осветив его бледное лицо и смуглую руку, которая теперь легла ладонью на подоконник, огладив пальцами белую поверхность и ненавязчиво приблизившись к нему. Изуку положил свою ладонь сверху и на мгновение прикрыл глаза, подставив лицо шальному тёплому ветру. «Неужели она взаправду надеется на свадьбу?» — пронеслось в мыслях, и его пальцы на мгновение сжали большую шершавую ладонь, — «Сможет ли Тошинори Яги вообще жениться во второй раз после стольких лет?» — Он… — пронеслось над его ухом и замерло, словно невпопад отпущенная минорная нота, — не сможет. — Что? Брюнет замер, не ожидая такого точного ответа на свой неозвученный вопрос. Он не обернулся, и Бакуго не сразу ответил. Он смотрел куда-то поверх плеча Изуку, будто там, за горизонтом, был нужный ему ответ. — Он не сможет увидеть в ней свою жену. — продолжил мужчина и второй рукой приобнял омегу за талию, — Как бы она ни старалась. Мидория ответным молчанием и лёгким поглаживанием пальца по тыльной стороне ладони — предложил ему продолжить. — Как можно влюбиться в человека… — медленно начал он. — В характер, в его тихое «дьявол» или капучино на голодный желудок… — губы дёрнулись, будто эта мысль его самого злила. — И потом взять всё это и перекроить. Надеть на другого. Как тесный костюм, — мужчина тяжело выдохнул и устремил взгляд в далёкое зажжённое небо, некогда одинокое, а сейчас заставляющее признаться шёпотом, — Иногда один человек — это целая эпоха в твоём сердце. А эпохи не умирают. И он сглотнул, будто признавался в чём-то самому себе на языке, который поймут они оба: — Они становятся фундаментом. И на нём любое неподходящее здание — рухнет. Где-то вдали гудели машины, а слух улавливал отзвук какой-то популярной мелодии из кафе и шелест ветра, который гулял в их совместных золотых и ониксовых волосах, переплетая локоны так тесно, словно они одно целое. Он поднял вторую руку и накрыл ею смуглую ладонь на своей талии, а свободной — переплёл пальцы с тёплыми пальцами Бакуго. — Какой же ты романтик, Катцуки. — тихо произнёс омега, но в этот раз в голове не оставалось ни малейшей иронии к этому мягкому слову, — К тому же философ. — Allez, je dis la vérité. «Да ну тебя, я говорю правду.» — беззлобно буркнул мужчина и чмокнул тёмную макушку, но не отошёл ни на шаг. Наоборот, казалось, что он приблизился, чтобы оградить фигуру в домашней одежде от шального ветра. Они молчали и позволяли тишине говорить за них. Находясь сейчас в общей квартире, где уже вовсю планировался финальный ремонт, среди стен витал запах чего-то семейного и тёплого, а в мыслях звучал детский голос — Мидория неожиданно вспомнил то, что узнал совершенно случайно и, возможно, никогда не должен был узнать. И держать в себе… он это не хотел. Не сейчас. Не с Катцуки. — Мне иногда кажется, что она хочет стереть свою фамилию. — тихо начал омега, всё ещё смотря на постепенно гаснувший горизонт, словно тот был маленькой свечкой, — И стать Аматой Тошинори просто потому, что ей кажется, что в этой роли ей будет лучше. Словно её собственная фамилия ей омерзительна. — и раньше эти жгучие слова оставили бы ожоги непонимания и обиды. Но сейчас…? Сейчас за спиной лишь вздохнули и прислонили губы к его виску, вдыхая вишнёвый усталый, но спокойный аромат, который заполнял лёгкие свежестью весеннего розового цветения. Бакуго не знал тонкостей, но в его памяти отчётливо остался фрагмент того видео, которое некогда тот ублюдок Тодороки выставил на всеобщее обозрение как красный флаг. Как объявление войны. И как бы это ни звучало, но мужчина видел в таком поведении нить. Желание отречься от того, что когда-то причиняло тебе боль под крышей собственного дома. — Всё-таки твой отец… — он осторожно подбирал слова, стараясь, чтобы это звучало мягче, чем ему бы хотелось это сказать, — избивал её, и вполне логично, что она могла возненавидеть фамилию, связанную с ним- — Это он взял её фамилию после свадьбы, Катцуки. — но его медленно перебили, уточнив то, на что раньше Бакуго даже не обратил внимания, — «Мидория» — фамилия моего деда, бабушки и матери. Отец просто сменил ею свою детдомовскую. Я… — на что при всей своей внимательности никогда не обращал внимания сам Изуку, — …узнал это из его дневника. Его пальцы невольно сжались сильнее, будто он держал не руку Катцуки, а тонкие страницы, которые нельзя было перечитать ещё раз. — Я не знаю, зачем он это сделал, — продолжил он уже тише. — Любовь это была или просто попытка перестать быть никем в своих же глазах. Но мысль, что у меня фамилия дедушки и бабушки… — и лёгкая пауза окрасилась мимолётной тёплой улыбкой, словно тем самым молоком с мёдом, — меня утешает. Приятно знать, что мои корни из любящей семьи, а не из холодных стен, где однажды бросили маленького ребёнка. — и по сравнению с жестокими словами, это тёплое ядро грело изнутри, как тёплое одеяло в холодную ночь. Даже если не было уже никого из тех далёких дней, кто мог бы этим одеялом его укрыть. Бакуго медленно высвободил руки и обнял его полностью. Молча. Вбирая в себя силуэт, который с приятным чувством вписался в его объятия. — Мне кажется, он хотел быть выбранным. — едва уловимо выдохнул Бакуго и лишь про себя сказал: «Как и ты, Изуку.» Мидория медленно кивнул. Не сразу. — В таком случае… — он замолчал. — Тогда больнее всего то, что за всю жизнь его так и не выбрали. — Разве нет, Изуку? — эти слова пронзили холодной иглой, и брюнет невольно вздрогнул, а его взгляд упал на деревянный журнальный столик, где небрежно был положен дневник. Всё ещё таящий в себе непрочитанные откровения, никогда не услышанные людьми. Вопрос, заданный в самое сердце, разросся стеблями иных и более точных. Разве ты не выбирал отца? Несмотря на то, что он делал с твоей матерью — ты не отрёкся от него по-настоящему. Не обломал мосты, хотя смог бы найти возможность. Ты выбрал его. Ты был первым, кто из его семьи никогда его не бросал. Он сделал шаг в сторону, и его не стали удерживать, лишь проследовали за ним и упёрлись в его руки взглядом, когда те подобрали с деревянной поверхности дневник и привычным движением открыли его на самой последней странице, где был текст. А потом пролистнули ещё несколько и остановились на фразе, написанной и затерянной между пустыми строками, будто в надежде, что её никогда не прочтут. Никогда не будут столь заинтересованы, чтобы вчитаться по-настоящему. — Noblesse oblige. Même si vous n'avez jamais eu de famille ni d'honneur. «Положение обязывает. Даже если у тебя никогда не было семьи или чести.» — прочитал Мидория и горько хмыкнул, читая эти последние дрожащие строки, — Он написал это, и всё. Дальше сплошные пустые страницы, — которые сочетались с задрожавшим голосом, — Словно история окончена. Мужчина прошёл, встал рядом и посмотрел не на полупустую страницу, а на живое лицо, смотрящее в этот блокнот и жалеющее, что последние слова в некотором смысле великого человека звучат обиженной исповедью потерянного мальчика. — Может… ответишь ему? — Бакуго протянул ему ручку, такую же гелевую и чёрную, как и та, которой была написана французская фраза, слегка размазанная по краям, как если бы рука, писавшая её — тряслась. От болезни или от… чувств. Так и было выведено более каллиграфичным, лаконичным и ровным почерком: «Je suis resté, papa.» «Я остался, папа.»